Книги
Она села на кровати и посмотрела на часы. Половина девятого. Проспала почти двенадцать часов. Тело ломило после вчерашней дороги и неудобной позы — она так и уснула одетой, свернувшись калачиком поверх покрывала.
Снизу доносилось мерное жужжание прялки. Астрид не останавливалась ни на минуту. Лив представила старуху, сидящую у окна с веретеном, и почему-то поежилась. Что-то в этой картине было неправильное. Как будто Астрид не просто пряла шерсть, а делала что-то другое, чего Лив не могла понять.
Она встала, натянула свитер и спустилась вниз. Кухня оказалась совмещена с общей комнатой, где стояла печь, длинный деревянный стол и та самая прялка в углу. Астрид сидела на том же месте, где Лив оставила ее вчера. Казалось, она даже не двигалась, только руки ходили ритмично, вытягивая нить из кудели.
— Проснулась? — спросила старуха, не поднимая головы. Глаза ее были закрыты, но голос звучал так, будто она видела Лив насквозь.
— Доброе утро, — сказала Лив. — Простите, что так долго. Дорога вымотала.
— Ничего. Ешь вон там, — Астрид кивнула в сторону стола. — Я оставила.
На столе под чистой льняной салфеткой обнаружились ломоть домашнего хлеба, масло, кусок коричневого сыра — , брюност который Лив не ела с детства — и кружка с холодным уже кофе. Просто, по-деревенски, но от этого уюта почему-то защипало в носу.
Лив села за стол и принялась за еду. Хлеб был грубого помола, с семечками, масло — настоящее, фермерское, а брюност имел тот самый карамельно-кисловатый вкус, который она помнила с тех времен, когда бабушка еще была жива и держала коз.
— Спасибо, — сказала она с набитым ртом.
Астрид не ответила. Веретено жужжало.
Лив доела, выпила кофе — холодный, но крепкий — и подошла к окну. За стеклом открывался вид на фьорд. Утро выдалось серым, но без дождя. Вода лежала гладкая, как зеркало, отражая свинцовое небо. На причале возились рыбаки, перебирая сети. Где-то лаяла собака.
— Сегодня в деревне рынок, — неожиданно сказала Астрид. — По выходным съезжаются со всей округи. Можешь сходить, размяться.
— Рынок? — Лив обернулась.
— Да. Торговцы из Бергена приезжают, с ферм везут разное. И старьевщики бывают. Говорят, у одного книги старые есть. Может, найдешь что для своих писаний.
Лив удивилась. Откуда Астрид знает, что она ищет вдохновение? Хотя, наверное, все писатели ищут вдохновение. Или старуха просто предположила.
— Схожу, — согласилась Лив. — Где это?
— Спустишься к церкви, там площадь. Услышишь шум — найдешь.
Лив накинула куртку — легкую, городскую, не рассчитанную на норвежскую осень, но другой не было — и вышла на крыльцо. Кошка, которая вчера сидела на ступеньках, куда-то исчезла. Зато появилось солнце — робкое, бледное, но все же пробившееся сквозь тучи.
Она пошла по тропинке вниз, к деревне. Дома здесь стояли редко, на почтительном расстоянии друг от друга. Красные, белые, некоторые с торфяными крышами, на которых росла трава. Лив вспомнила, как в детстве они с сестрой играли в прятки среди этих крыш. Ханна всегда боялась залезать на них — думала, что провалится. А Лив залезала и сидела, глядя на фьорд, и сочиняла истории.
Церковь была видна издалека — темная деревянная постройка с высокой колокольней, типичная для западной Норвегии. Вокруг нее действительно кипела жизнь. Разноцветные палатки, фургончики, столы, составленные из козел и досок. Люди ходили между ними, разглядывали товар, переговаривались. Запах жареной рыбы смешивался с запахом вереска и мокрой шерсти.
Лив вдохнула этот воздух и почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Город остался где-то далеко, вместе с мигающим курсором и просроченными счетами. Здесь было по-другому. Проще. Древнее.
Она побрела между рядов, разглядывая товары. Вязаные носки и варежки — бабушки продавали рукоделие своих внучек. Банки с вареньем из морошки и брусники. Копченая рыба, разложенная на деревянных лотках. Сыры, обернутые в пергамент. Керамические кружки грубой работы.
Лив купила пару мандаринов — единственное, что выглядело здесь привозным и непривычным — и уже хотела идти дальше, когда увидела его.
В самом конце площади, чуть поодаль от остальных, стоял старый фургон, выкрашенный когда-то в синий цвет, но теперь облупившийся до дерева. Рядом на раскладном столике были разложены вещи, которые никак не вязались с остальным рынком: старые часы с треснувшими стеклами, почерневшие от времени подсвечники, потускневшие броши, и... книги. Книги стопками, вперемешку, некоторые в кожаных переплетах, некоторые в бумажных обложках, потрепанные, с пожелтевшими страницами.
За столиком сидела женщина. Лив не сразу поняла, что именно в ней кажется странным. Обычная старуха, каких много в норвежской глубинке? Но нет. Во-первых, одежда: длинная юбка в несколько слоев, цветастый платок на голове, множество бус на шее — так одевались разве что цыганки в старых фильмах. Во-вторых, лицо: темное, морщинистое, с острыми скулами и черными глазами, которые смотрели на Лив с таким вниманием, будто знали ее тысячу лет.
Цыганка? В Норвегии? Лив знала, что саами — коренной народ севера — выглядят иначе. А эта женщина была похожа на тех, кого в Европе называют «рома». Но откуда ей здесь взяться, в забытой богом деревушке у фьорда?
Женщина улыбнулась, обнажив неровные зубы, и поманила Лив рукой:
— Подходи, красавица. Не бойся. У меня товар хороший. Для тебя особенный есть.
Лив почему-то послушалась. Подошла к столику и принялась рассматривать книги. В основном это были старые Библии, сборники проповедей, школьные учебники начала века, несколько детективов на норвежском с выцветшими обложками. Ничего интересного.
— Не то ищешь? — спросила торговка. Голос у нее был низкий, с хрипотцой, и говорила она на норвежском с легким акцентом, который Лив не могла определить.
— Ищу что-то... для вдохновения, — ответила Лив. — Я писательница.
— Писательница, — повторила женщина и засмеялась. — Знаю я вас. Все ищете истории. А истории сами вас найдут.
Она наклонилась и достала из-под стола книгу, которую, видимо, прятала специально.
— Вот. Это тебе.
Книга была небольшого формата, в переплете из грубой темной кожи, потертой по углам. Застежка — медная, потускневшая — держала страницы. Лив взяла ее в руки и почувствовала, как по коже побежали мурашки. Кожа была теплой. Как будто живой.
— Что это? — спросила она, разглядывая обложку. Ни названия, ни имени автора. Только тиснение, похожее на руны, или просто трещины от времени.
— Книга, — пожала плечами торговка. — Старая. Нашла на чердаке у одного старика, когда он умер. Родственники сказали — выбрось. А я не выбросила. Чую, кому-то пригодится.
Лив открыла застежку и перелистнула несколько страниц. Бумага была плотная, желтая, но не ломкая. Почерк — старомодный, с завитушками, как писали в позапрошлом веке. Но многие страницы были вырваны. Лив пролистала книгу до конца и насчитала не больше двух десятков оставшихся листов. Остальное — пустые корешки.
— Тут почти ничего нет, — разочарованно сказала она.
— Есть, есть, — настаивала торговка. — Ты глянь внимательно. Что нужно, то и осталось.
Лив снова открыла книгу. Первые страницы — какие-то хозяйственные записи, рецепты, даты. Потом несколько стихотворений на датском — старом, почти нечитаемом. И вдруг — глава. Четко озаглавленная красивым каллиграфическим почерком: «И сможешь ты увидеть нить».
Лив замерла.
