Книги
Лив проснулась от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а перед глазами все еще стояло лицо — женское лицо, бледное, с выцветшими глазами, которое смотрело на нее со дна колодца. Она не помнила, утонула та женщина или просто стояла там, в темной воде, и ждала. Но помнила нити. Красные нити, опутывающие ее собственное горло.
Квартира встретила ее привычной тишиной, нарушаемой только равномерным стуком дождя по подоконнику. Четыре утра в конце сентября в Осло — это абсолютная чернота за окном, если не считать одиноких фонарей на противоположной стороне улицы, отражающихся в мокром асфальте.
Лив села на кровати, обхватив колени руками. Тело дрожало мелкой дрожью. «Это просто сон, — сказала она себе, как говорила каждую ночь последнюю неделю. — Просто сон. Ты не тонешь. Ты здесь».
Но здесь было не намного лучше.
Взгляд уперся в стену напротив, где висела старая карта Норвегии, купленная когда-то за пятьдесят крон на блошином рынке. Тонкая паутина протянулась от рамки до угла — Лив все собиралась ее снять, но руки не доходили. Как не доходили руки до многих вещей в последние месяцы.
Она встала, стараясь не смотреть на монитор компьютера. Красная лампочка на системном блоке ритмично мигала, как сердцебиение больного аппарата, напоминая о своем существовании. О том, что внутри этого черного экрана спит недописанный текст. Или, точнее, недописанный провал.
Четыре утра — это время кофе. Слишком рано для завтрака, слишком поздно для сна после такого кошмара. Лив прошлепала босыми ногами по холодному полу в кухню, и каждый шаг отдавался эхом в пустой квартире.
На кухонном столе стояла батарея. Лив насчитала семь чашек — от вчера, позавчера, и, кажется, еще с субботы. В некоторых оставалась черная гуща, в некоторых заплесневелые остатки молока, которое она забыла убрать в холодильник. Запах стоял соответствующий — кислый, тяжелый, мертвый.
Она включила кофемашину — единственную дорогую вещь в этой квартире, подарок родителей на прошлое Рождество, когда они еще верили, что из ее писательства выйдет хоть что-то путное. Машина заурчала, зашипела, и через минуту тонкая струйка черной жидкости потекла в новую, восьмую по счету, чашку.
Лив стояла у окна и смотрела на улицу. Двор был пуст. Только мусорные баки, выстроившиеся в ряд, ждали утра, чтобы их опустошили. Где-то вдалеке проехала машина — звук шин по мокрому асфальту прозвучал приглушенно, как будто город накрыли ватным одеялом.
Телефон завибрировал на столе. Лив вздрогнула, пролив кофе на руку. Горячая жидкость обожгла кожу, но она даже не поморщилась — привыкла.
Экран светился в темноте кухни, высвечивая имя: «Редактор».
Три пропущенных. Два сообщения.
Она открыла первое, не глядя, уже зная, что там будет.
«Лив, где главы? Мы договорились на пятницу. Сегодня понедельник».
Второе пришло через час после первого.
«Лив, я не шучу. Если ты не пришлешь текст до среды, мы разрываем контракт. И верни аванс. У тебя было полгода».
Аванс. Лив усмехнулась и отхлебнула кофе. Горечь обожгла язык, но это было даже приятно — хоть какое-то ощущение, что она еще жива. Аванс давно кончился. Ушел на аренду этой квартиры, на еду, на кофе, на попытки заглушить чувство, что она самозванка, которая не умеет писать, никогда не умела, и тот первый роман, который заметили критики, был просто случайностью.
Тот самый первый роман. Она вспомнила, как держала в руках сигнальный экземпляр, как пахла бумага, как мама плакала от гордости, как отец молча пожал руку. Четыре года назад. Целая жизнь назад. А потом вышел второй роман, и критик из крупной газеты — Лив даже имя его запомнила на всю жизнь, выжгла в памяти — написал рецензию.
«Госпожа Стенсен оказалась автором одной книги. Ее новый роман — это бледная тень первого, попытка повторить успех, обреченная на провал. Скучно, пресно, мертво. Талант, если он и был, испарился, как дым над фьордом».
Фьорд. Он использовал слово «фьорд». Как будто издевался. Как будто знал, что она выросла у фьорда, что убежала оттуда в столицу, чтобы стать писательницей, а он напомнил ей, откуда она родом, и что это место всегда ее догонит.
После той статьи второй роман никто не покупал. Третий она даже не дописала — завязла на середине, как муха в смоле. А теперь четвертый. Последний шанс. Редактор дал ей полгода и аванс, потому что когда-то верил в нее. Теперь, судя по тону сообщений, не верил уже и он.
Лив поставила чашку в раковину, где уже громоздилась гора посуды. Когда она в последний раз мыла посуду? В субботу? В пятницу? Она не помнила. Дни сливались в один бесконечный серый ком, как старая шерсть, которую свалили в кучу.
Она вернулась в комнату и села за компьютер. Экран загорелся, осветив бледное лицо в темном стекле монитора. Лив посмотрела на свое отражение и не узнала его. Глаза впали, под ними залегли синие тени, волосы торчали в разные стороны. Она выглядела старше своих двадцати девяти. Она выглядела как женщина, которая тонет.
Мигающий курсор ждал. Белый лист, чистый, как свежевыпавший снег, и такой же пустой. В левом верхнем углу значилось название файла: «Роман_4_финал_версия_12.doc»
Двенадцать версий. Двенадцать попыток начать. И ни одной законченной главы.
Лив положила пальцы на клавиатуру и замерла. В голове было пусто. Абсолютно, кристально пусто, как в той белой комнате из сна — только там была комната без стен и пола, бесконечное белое пространство, а здесь пустота внутри черепа.
Она набрала: «Глава первая. Море было серым».
Стерла.
«Глава первая. Она проснулась от того, что...»
Стерла.
«Глава первая. В Норвегии осень — время умирать».
Оставила. Посмотрела на предложение. Оно показалось ей пафосным и фальшивым. Кто так пишет? Подростки, которые ведут дневники в соцсетях. Настоящий писатель так не пишет.
Стерла.
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонок.
Мама.
Лив посмотрела на экран и почувствовала, как внутри все сжалось. Четыре утра. Мама звонит в четыре утра. Это могло означать только одно: что-то случилось. Или — что мама просто не спала и решила, что дочь тоже не должна спать.
— Алло? — голос Лив сел, пришлось откашляться.
— Лив? Ты не спишь? — голос матери звучал бодро, как будто на часах было не раннее утро, а хотя бы полдень.
— Нет, мам. Не сплю. Что случилось?
— Ничего не случилось. Я просто подумала: может, ты уже встала? Ты же всегда рано встаешь, чтобы писать. Писатели, они же рано встают, да?
Лив промолчала. Она не писала уже три недели.
— Я звоню тебе третий день, — продолжила мать, и в голосе появились нотки обиды. — Ты не отвечаешь. Я волнуюсь. Ты хоть ешь что-нибудь?
— Ем, мам.
— Что ты ешь?
— Кофе.
Мать вздохнула так, что Лив услышала этот вздох через сотню километров, отделяющих Осло от маленькой деревушки на западе Норвегии, у самого фьорда.
— Лив, дочка. Я понимаю, ты хочешь быть писательницей. Но посмотри на себя. Ты худая, как вобла. Ты не спишь. Ты пьешь один кофе. И зачем? Чтобы кто-то там прочитал твои книжки? Чтобы критики опять написали гадости?
— Мам...
