Книги
Трижды — чётко, с равными паузами, как будто проверяли: жив ли адресат и способен ли отличить утро от обеда.
Я открыл.
На пороге стоял человек в сюртуке. Довольно потёртом, но выглаженном. Из нагрудного кармана торчала пластмассовая линейка. Так другие носят авторучку. Волосы зачёсаны с маниакальной точностью. В руках — трость, хотя видно, что не по необходимости, а по убеждению.
— Тим, — воскликнул он, всплеснув руками — вот вы где.
Он вошёл без всякого приглашения. Прошёл по комнате с видом налогового инспектора, но с повадкой конферансье.
— Пахнет свежестью и неопределённостью, — сказал он, обводя взглядом стены. — Хорошо. Это совместимо. А шкаф не открывается? Не переживайте, бывает. Он просто привыкает.
— Простите, вы?..
— Хранитель. Попросту — Кладовщик. Храню. Не людей — вещи. Но не всякие. Только те, что остались.
Он снял перчатки (были, конечно, перчатки), достал из внутреннего кармана маленькую складную карту, и развернул с ловкостью фокусника.
— До меня дошли слухи. Один предмет сообщил. Мельчайший предмет. Что в Тагре появился укладчик.
— Я не думаю, что предметы…
— …говорят? Не так. Они намекают. Иногда — настаивают. Особенно, если у них остался повод.
Он посмотрел мне в глаза, почти с уважением.
— Вам стоит прийти в наш приют. Там… ситуация.
— Что-то пропало?
— Наоборот. Не уходит.
Алла встала, прислонилась к косяку.
— И что вы от нас хотите?
— Ничего героического. Просто — присутствия.
— Вы думаете, этого достаточно?
— Если вы — укладчик, — сказал он, — то да.
Пауза.
— А если нет?
Он чуть склонил голову.
— Тогда приют вас не впустит. Но он попробует.
— Ты же не всерьёз собираешься идти? — спросила Алла, когда дверь за Кладовщиком закрылась сама собой, без скрипа, с деликатностью вежливого официанта.
— Почему нет?
— Потому что он разговаривает с комодами.
— И, кажется, они ему отвечают.
— Тим.
— Что?
— Это уже диагноз.
— Укладчик?
— Нет. Готовность слушать мебель.
— А если у неё есть, что сказать?
Она вздохнула и накинула куртку.
— Ладно. Раз уж ты пошёл спасать чайники — я, как ответственная, пойду с тобой.
— Ты ответственная?
— Конечно. За то, чтобы ты не врос в пол окончательно. И потом, не я делала вчера двуспальную кровать.
Мы вышли. Город был сегодня светлее, но не потому что солнце, а просто будто стало меньше сопротивления.
Люди попадались редко. Некоторые кивали. Один человек вышел из лавки, посмотрел на нас и быстро снова зашёл — будто вспомнил, что забыл.
— Ты тоже это чувствуешь? — спросил я.
— Что?
— Что улицы тут не заканчиваются, когда мы их проходим. Они просто... перестают быть.
— Ну, это экономит ресурсы. И дома. Они как будто... смотрят. Не на нас — на себя.
— Тим. У тебя пост-укладочное возбуждение.
— Нет, правда. Вон тот, с аркой. Он кажется пустым, но будто ждёт чего-то. Как будто вспомнил сон и не может его рассказать.
— Это дом. Он из кирпича.
— А ты не замечала, что вещи иногда ведут себя как люди?
— Я замечала, что люди иногда ведут себя как мебель.
Мы свернули в переулок. На ветке сидели два одинаковых кота. Или один, но дважды.
— Не смотри, — сказала Алла. — В Тагре всё, что дублируется, лучше не обсуждать.
— Почему?
— Потому что потом окажется, что ты — тоже дубль.
— Ты не скучаешь? По обычному? Где всё понятно?
— Я скучаю по нормальным вещам. По чаю в пакетиках. По тому, что не думает.
— Вещи тут думают?
— Нет. Но, кажется, ждут. Это пугает.
— Может, не пугает. Может, просто напоминает.
Она не ответила. Но шаг замедлила.
Некоторое время мы шли молча.
— Подожди, — вдруг сказала Алла.
Я остановился.
— Этого не было.
— Чего?
— Вот этого.
Между двумя домами появился трактир. Последние буквы «ир» на вывеске проявились уже на наших глазах. Простой фасад, окно с занавеской, дверь приоткрыта. Внутри свет.
— Может, мы просто не заметили? — предположил я.
— Только что тут ничего не было. Точно.
Она посмотрела на меня.
— Он нас как будто позвал.
Я пожал плечами.
— Проголодались. Вот и позвал.
— Очень удобный город.
— Возможно, он просто вежливый.
Дверь отворилась, будто соглашаясь. Мы зашли.
Внутри — тихо, тепло. Несколько столов, за одним кто-то ел, молча. За стойкой — женщина лет пятидесяти, внимательная, но не навязчивая.
— Добро пожаловать. На двоих?
— Да.
— Суп и хлеб — только что. Слухня — тёплая. Какая?
— Какая бывает? — спросила Алла.
— Вообще-то она сама выбирает, какой быть. Но, мало ли, может, вы хотите чего-то необычного.
— Пожалуй, не надо необычного.
Она чуть склонила голову.
— Тогда — две.
Мы сели у окна.
— Ты ведь понимаешь, что это ненормально? — сказала Алла, когда женщина ушла.
— Определённо.
— Сначала человек в сюртуке, который разговаривает с ящиками. Теперь трактир, который вырастает на голом месте.
— Ты же хотела пообедать.
— Я хотела — но не чтобы меня подслушивал асфальт.
— Он не подслушивает. Он просто слышит.
Она вздохнула, но уже без раздражения.
— А вдруг мы отсюда не выйдем?
— Тогда здесь останемся. Главное — пусть подадут слухню. Интересно же.
Женщина вернулась быстро — как будто не готовила, а просто знала, где что стоит.
Перед каждым из нас — глиняная кружка и тарелка с чем-то вроде лепёшек. Тепло от них шло такое, как от ладоней.
— Жальцы, — сказала она. — Сегодня особенно удачные. Слухня подойдёт сама.
Мы кивнули. Она ушла.
Я взял кружку. Пар поднимался тонкой, почти прозрачной нитью.
— Ну? — спросила Алла.
Я отпил.
— Вкус странный, — сказал я. — Как будто чай. Но без чая. И немного чернослив. Или дым. Или что-то... чего не было давно. Немного печальное, но с надеждой.
Она тоже попробовала. Помолчала.
— У меня — что-то кислое, но не противное. Как будто лимон, если бы он кого-то прощал по доброте душевной.
Мы оба рассмеялись.
— Что за город, — сказала она. — Напитки угадывают настроение, трактиры следят за твоим аппетитом, вещи ждут…
— А ты всё ещё не веришь?
— Я не знаю, во что тут верить.
Я попробовал жальцы. Хрустящие снаружи, мягкие внутри. Без вкусового театра, но… правильно.
— Это лучшая еда после пирожков проводника.
Мы немного помолчали.
Алла отодвинула кружку.
— Мне кажется, что я начинаю видеть, как это работает. Не умом — а... чем-то другим.
— Значит, уже недалеко.
— Куда?
— К себе.
Она не ответила, но не возразила.
Когда мы вышли из трактира, дверь закрылась за нами тихо.
Справа — уже виднелось здание приюта.
И оно определённо тоже нас ждало.
Дверь выглядела строго, но вполне доброжелательно. Так выглядят двери, которыми никогда не хлопали.
Внутри оказалось прохладно, как в мастерской, где много бумаги и никто не дышит громко.
Кладовщик сидел у стола. Узнал нас сразу.
— Наконец. Я уж думал, решили проигнорировать.
— Вы же сами…
— Конечно сам. Разве можно такое доверить другим?
Он встал — неожиданно легко для человека в сюртуке с потёртыми локтями — и хлопнул в ладони.
— Ну что, раз пришли — не стойте как посыльные. Пойдёмте, покажу вам немного Тагры. Только той, что молчит.
Мы пошли за ним.
— Здесь хранятся вещи. Но не просто забытые, — говорил он, идя между стеллажами. — Это не склад. Это… как вам сказать…
Он задумался.
— Это место, где вещи учатся ждать. Иногда — прощать.
Он указал на стеклянный стакан.
— Вот, например. Он стоял на письменном столе девятнадцать лет. Каждый вечер его заполняли водой. Потом — забыли. Перестали пить. Стакан очень переживал.
— Переживал?
— Конечно. Он же не знал, что человек просто уехал. А не заболел или даже умер.
Он перешёл к следующей полке.
— А это — плеер. С кассетой внутри. Очень старый. До сих пор играет одну и ту же песню. Не вслух, конечно. В себе.
Алла посмотрела на него с сомнением.
— Вы это серьёзно?
— А вы — нет?
Он не улыбался, но что-то в его лице выдавало удовольствие.
