Книги
— Нам туда? — спросил я, показывая на дорогу, которая вела вперёд и немного вбок, как будто стеснялась своей прямолинейности.
— А ты видишь другой путь? — Алла не остановилась, даже не сбавила шаг. Это было немного обидно.
— Я вообще уже ничего не вижу, — честно сказал я.
Дорога была пыльной. Погода — неопределённой. Местность — под вопросом.
Спустя минут семь (я засекал по внутренним ощущениям, то есть врал себе как мог) показался дом.
Он выглядел вполне по-людски: крыша, крыльцо, два окна, дверь. Не слишком приветливо, но и не пугающе.
— Это оно? — спросил я.
— Если мы зайдём, то — да. Я думаю, — сказала Алла и открыла дверь.
Дверь не возражала. Это был обнадёживающий знак.
..Стол, две табуретки. Шкаф, который не открывается, но, может, и не должен.
Алла молча обошла комнату по периметру, как будто проверяла, не подделка ли. Я сделал вид, что всё это мне давно знакомо, и встал у окна.
За окном было ничего.
В прямом смысле: не пустырь, не лес, не двор, а ровный, сероватый фон, как у плохо прогруженной игры.
— Не страшно, — сказала она, не поднимая головы. — Просто ещё не настроилось.
Я кивнул.
— Спать будем где?
— Тут и будем.
Она села. Я — рядом. Минут пять мы просто молчали. Стол, как и раньше, был пуст.
— Хочешь есть? — спросила она.
— Сложный вопрос.
Она встала, открыла дверцу, которую я принял за кладовку. За ней оказалась маленькая кухня. На плите — две тарелки. Пар не шёл, запаха не было, но еда была тёплая.
— Ты уже смотрел туда? — спросила она.
— Нет.
— Вот и правильно.
Я взял тарелку, поставил её на стол. Сел.
Алла ела молча, не торопясь. Я смотрел на неё через край ложки и вдруг понял странную вещь.
До этого момента — всю дорогу, поезд, вокзал, даже перрон — я вспоминал как будто про кого-то другого.
Как будто читал с чужих слов: он пришёл, он сел, он заметил.
А теперь, похоже, рассказывать должен я.
После ужина она ушла в ванную — вроде бы просто посмотреть, есть ли она. Я остался на кухне. Стол к тому моменту уже исчез, будто его и не звали.
Я прошёл в соседнюю комнату. Пусто.
Ну, не совсем — стены имелись, пол был, потолок держался. Но в остальном — поле для интерпретаций.
Я подумал, что было бы неплохо лечь у стены. Потом — что вообще-то нормальные люди спят на кровати. Потом — что две табуретки уже были, а значит, прецедент мебели создан.
Я встал в центр комнаты, представил что-то вроде большой, удобной, но не вызывающей кровати, посмотрел вниз — и...
Она появилась. Точнее, стала проступать: очертания, объём, лёгкий намёк на подушку.
— Ого, — сказал я.
— Ого что? — спросила Алла от двери.
Я дёрнулся. Она стояла, облокотившись о косяк, и явно видела всё.
— Это... для нас, если что, — промямлил я. — На всякий случай.
— Один случай на двоих?
— Я не настаиваю.
— Это видно.
Она вошла, присела на край, как-то оценивающе. Кровать под ней чуть вздохнула.
— Нет. Лучше две.
Я мысленно отменил свою конструкцию, в том числе простыню с цветочным узором.
Через пару секунд в комнате возникли два узких ложа — на расстоянии вытянутой ноги.
— Всё ещё не настаиваешь? — уточнила она.
— Теперь — уже меньше.
— Хорошо. Я ещё не решила.
Она легла, отвернувшись.
Я тоже. Через минуту свет погас сам.
Молчание было странно плотным. Как будто дом ждал продолжения, но деликатно промолчал.
Утро оказалось. Не наступило, не разверзлось — просто оказалось.
Я проснулся оттого, что тишина стала подозрительно активной. Открыл глаза — всё на месте: Алла, её половина комнаты, расстояние между.
Я вышел на крыльцо. За окном теперь была улица.
Узкая, с кривой оградкой, каким-то зелёным кустом и лавкой. На лавке сидел человек.
Он ел яблоко и не торопился.
— Ну вот, — сказал он. — Вылупились.
— Простите?
— Это я про процесс. Прошло вроде мирно. Никто не кричал.
Я подошёл ближе. Он выглядел как учитель труда в отставке: пальто, кепка, сапоги, в которых можно войти в болото и выйти из него без претензий.
— Вы кто?
— По должности — Привратник. По сути — посыльный. Помогаю тем, кто не совсем понял, где оказался.
— Это вы нам кого-то приведёте?
— Нет, — он встал. — Это я вас куда-то отведу. Но для начала надо понять, куда.
Он посмотрел на меня чуть вбок, будто я был витрина.
— Кем ты был?
— Менеджером по проектам, — сказал я. Слишком быстро.
— Н-да... — он поморщился.
— А кем хотел?
— Когда?
— До того как начал говорить «в рамках дедлайна».
Я замолчал. Подумал.
— Я... в детстве... хотел укладывать линии.
Он прищурился.
— Что именно?
— Ну... — я почувствовал, как глупо это звучит, — я тогда представлял, что есть такие линии. Не нарисованные, а... ну, невидимые.
— Ну, и?
— И они всё время путаются. У людей — между делами, в разговорах, в мыслях. Ну, как когда ты не можешь понять, с чего начать, и всё наваливается сразу.
Он кивнул, но ничего не сказал.
— Я думал, что можно как-то — аккуратно — их укладывать. Чтобы они шли не в кучу, а... как-то по порядку. Или хотя бы не мешали друг другу.
— Интересно.
— Я представлял, что есть такая работа: ходишь с какой-то штукой — не знаю, чем-то вроде грабель, только не физическими — и разглаживаешь. Чтобы легче стало. Чтобы понятно.
Я замолчал.
— В общем, чушь, конечно.
Он вздохнул. Посмотрел на огрызок яблока в руке.
— Ты не представляешь, как это сейчас в тему.
— Простите?
— Один укладчик у нас уже был. Давно. Хороший. Потом что-то в себе перепутал.
— И?
— И теперь — ты. Если не передумаешь.
— А что я должен делать?
— Для начала — смотреть. Потом поймёшь.
Он снова посмотрел на огрызок яблока, сунул его в карман пальто.
— Пойдём. Покажу, где у нас узлы. Ходить там нужно аккуратно. Только сначала позавтракаем.
Трактир стоял у поворота — невысокий, с выцветшей вывеской и совершенно настоящим запахом еды, который, что бы там ни говорила Алла, я всё-таки чувствовал.
— Тут вкусно, — сказал Привратник. — Серьёзный разговор лучше идёт под вкусное.
Внутри пахло тёплым хлебом, чем-то жареным, тишиной и чуть-чуть старым деревом. Никто нас не встретил — просто сели за стол, и через пару минут еда появилась. Без официанта. Без меню. Но именно то, что нужно.
Он ел с аппетитом, как человек, которому уже не нужно никому ничего доказывать.
Я, потыкав вилкой в яичницу, спросил:
— А как здесь вообще... ну, оплачивать?
Он кивнул, не переставая жевать:
— Вот. Началось.
Я ждал, но он допивал кофе, и, видимо, это было важно. Потом сказал:
— Я пригласил. Первый раз — за мной.
— А второй?
— Второй — за тобой. Или за городом. Смотря, кем ты окажешься.
— Это загадка такая?
— Это система. Здесь не платят. Здесь открывается.
Я посмотрел на него с вилкой в руке. Он поставил чашку, поиграл ею немного на блюдце и объяснил, спокойно, почти как лектор:
— У города есть слои. Один — внешний: улицы, стены, крыши. Второй — доступ. Не ко всему ты подойдёшь. Даже не всё увидишь.
— И как это связано с оплатой?
— Очень просто. Если ты — нужный человек на нужном месте, тебе открывается то, что тебе нужно. Это и есть твоя «зарплата».
— А если я… пока никто?
— Тогда город молчит.
— А если я притворюсь кем-то?
— Тогда молчит громче. Ничего ужасного, но тебе не понравится.
Он взял ещё кусочек хлеба, намазал чем-то, чего я не видел, но, судя по довольному лицу, это было прекрасно.
— Так что не спеши. Здесь не умирают с голоду. Но и не кормят впустую.
Я кивнул.
Мы шли по улице, которая сначала казалась обычной, но потом начала вести себя странно.
Не я — она вела.
То сужалась, то вырастала в ширину. Дома сбоку выглядели как настоящие, но не притягивали взгляд — как нарисованные декорации в старом театре, где уже потускнели краски.
— Здесь, — сказал Привратник.
