Книги
Они парили в Пустоте, что была до пространства и после времени. В месте, для которого не существовало имени, но которое можно было бы назвать Нигде в Никогда. Это была бездна без формы и цвета, где плавали лишь прах угасших звёзд и холодный ветер от ещё не случившихся больших взрывов.
Здесь, в сердцевине небытия, друг перед другом зависли две сущности.
Зло не было просто тьмой. Оно было клубящимся, пульсирующим фиолетовым маревом, похожим на гигантский, изъеденный изнутри шар. При ближайшем рассмотрении оно состояло из мириад извивающихся, слепых фиолетовых червей, которые вечно рождались, пожирали друг друга и умирали в мучительном молчании. От него веяло леденящей пустотой и сладковатым запахом распада.
Добро было ослепительным Солнцем, но не палящим, а дарующим жизнь. Его ядро, чистое и невыносимо яркое, было окружено сферой из стремительных золотых частиц - похожих на быстрые электроны, вращавшиеся по бесчисленным, идеальным орбитам, создавая сложнейшую, вечно движущуюся симфонию света. От него исходило тепло далеких миров и уверенность в завтрашнем дне.
— Мы пытаемся выяснить, кто из нас сильнее, — прошипело Зло, и его голос был похож на скрежет столкнувшихся планет.
— Этот спор бесконечен, — ответило Добро, и его голос звучал как хор миллиардов голосов, сплетённых воедино. — Но именно он — двигатель всего. Мы — две стороны одной монеты, которую никогда не подбросят, чтобы выяснить правду.
— Давай решим этот вопрос раз и навсегда! — в ярости взметнулись фиолетовые черви, на мгновение сформировав когтистую лапу.
— Давай, —спокойно парировало Добро. — Но здесь наши силы равны и мощь бесполезна. Мы не можем победить, мы можем лишь быть. Для схватки нам нужно место. Поле битвы, где наши возможности будут ограничены материей, временем… и ими.
— Ими? — со сладострастием протянуло Зло.
— Живыми. Теми, кто будет нашим полем, нашими солдатами и нашими судьями.
Перед ними, разрывая ткань бытия, возникла карта Вселенной — сверкающая паутина из галактик, туманностей и тёмной материи.
— Я выбираю… Галактику Рыба - Кит, — с наслаждением выдохнуло Зло. Фиолетовый червь, отделившийся от шара, ленивым движением развернул бескрайнее полотно Вселенной, указав на спиральное скопление звёзд.
— Хорошо, — не дрогнув, ответило Добро. — Тогда я выбираю Ланиакею. Один из золотых электронов сорвался с орбиты и, как стрела, вонзился в сверхскопление галактик, заставив его ярко вспыхнуть.
— Что ж, дело идёт, — проворчало Зло. — Неплохой выбор. Что ты скажешь насчёт Млечного Пути?
— Поддерживаю, — откликнулось Добро.
— Тогда… Рукав Ориона! — воскликнуло Зло, и карта вновь поплыла, увеличиваясь.
— Всё ближе и ближе…
Карта Вселенной укрупнялась стремительно. Звёзды превращались в искры, галактики — в пятна света. И вот уже перед ними сияла скромная желтая звезда.
— Солнечная система. Где-то там есть жизнь, — констатировало Зло.
— Да, она там есть. На третьей планете, — голос Добра зазвучал тише, с оттенком нежности.
Перед ними закрутился шарик Земли, хрупкий и небесно-голубой.
— Твой выбор, — напомнило Добро, и его частицы замерли в тревожном ожидании.
— Ну, пусть будет здесь, — с презрительной усмешкой ответило Зло. — И договоримся: пусть тот, кто победит здесь, станет безоговорочным хозяином Вселенной!
— Я согласно, — прозвучал тихий, но твёрдый голос Добра.
Два золотых электрона, словно метеориты, метнулись к поверхности Земли, увеличив точку, в которую ткнул фиолетовый червь — небольшой, затерянный среди лесов и полей городок.
— Но здесь… здесь много живых существ! — в голосе Добра впервые прозвучала боль. — Ты погубишь их всех! Я не могу на это согласиться! Давай выберем более безлюдное место!
— Никогда! — голос Зла прорвался ядовитым громом. — Или здесь, или нигде! Или сейчас, или вечно!
— Тогда проиграешь! — впервые за всё время в голосе Добра прозвучал гнев.
Золотые электроны разогнались со страшной силой, превратившись в сплошной, непроницаемый щит вокруг светящегося ядра. Ослепительное солнце двинулось вперёд и коснулось фиолетового шара.
Тот дёрнулся и отступил, его черви завизжали в немой ярости. Тогда солнце приблизилось ещё ближе. Частицы Добра изменили свои траектории, превратившись в сверкающие лассо и копья. Они схватились с фиолетовыми червями, вылезшими навстречу из клубка Зла.
Началась немыслимая круговерть. Две сущности раскручивались всё быстрее и быстрее, их цвета сливаясь в один ослепительно-уродливый фиолетово-золотой вихрь.
Так продолжалось недолго. Казалось, солнце побеждает. Фиолетовый цвет почти исчез, поглощённый всесокрушающим светом. Ещё мгновение — и…
Внезапно фиолетовый шар, собрав всю свою энергию в тугой, ядовитый сгусток, отчаянным рывком вырвался из золотых оков и ринулся прочь, в бездну, прямиком к голубой точке по имени Земля.
Золотой шар на мгновение замер, умерив пыл своих частиц. Он отдал слишком много сил в последней атаке. Безмолвный вздох сожаления пронзил Пустоту. И тогда Добро, приняв вызов, двинулось вслед за своим вечным противником.
Схватка началась.
Сначала было добро. С большой буквы, всеобъемлющее и безоговорочное. Оно было не просто вокруг — оно было воздухом, которым он дышал, почвой под ногами, самой тканью его мира. Юный Доктор впитывал его всей кожей, каждой клеточкой, как губка впитывает воду, — чтобы однажды начать отдавать. Он еще не знал, что бывает иначе. Не знал, что для добра, чтобы победить, иногда нужно надеть маску зла.
Историю знакомства родителей он слышал столько раз, что казалось, сам был там: запах духов «Красная Москва», смех в переполненной комнате, их случайное соседство за праздничным столом. Это была не страсть с первого взгляда, а тихое, обоюдное любопытство.
Отец пересказывал историю в лицах, как он, увлекшись общей беседой не сразу понял, что съел весь салат не из своей тарелки, а из соседской, стоявшей перед симпатичной девушкой.
— Ты извини, я не заметил, что твое оливье съел, — смущенно улыбнулся он, указывая взглядом на пустую тарелку.
— Ничего страшного, — она покраснела. — Я на диете.
Он рассмеялся: — От оливье? Серьезно? Давай я положу тебе еще, у меня руки длинные, до конца стола точно достанут.
Как истинный джентльмен, Отец проводил ее до дома. По дороге они болтали без умолку, идя по городку слегка пританцовывая, пока каждый в своем ритме.
Через три недели Отец, отмыв с мылом и бензином руки до скрипа, надел единственный строгий пиджак и пришел к ней с билетами в кинотеатр. Они смотрели комедию на большем экране, но смеялись не над событиями фильма, а над своими словами, произносимые шёпотом на ухо. А через полгода, расписавшись в ЗАГСе, они вышли на крыльцо, и ветер сорвал с Мамы фату, а Отец поймал её на лету, под общий смех гостей. Через год на свет появился он. Их общий, желанный, самый любимый мальчик.
Детство вспоминалось ему яркими, но отрывистыми картинами, как старый диафильм: запах папиного одеколона по утрам, когда тот будил его в садик; шершавая, потрескавшаяся кора сосны, за которую он цеплялся, взбираясь вверх по липким от смолы ветвям; сладковато-резкий запах прозрачного спирта, которым мама протирала его разбитые коленки.
