Книги
Она лежала на мокром асфальте возле мусорных баков. Небо над головой было всё таким же серым, стена дома — всё такой же обшарпанной, водосточная труба — всё такой же ржавой. Но краски... Краски выцвели. Не исчезли совсем, а именно выцвели, поблекли, будто кто-то убавил насыщенность на невидимом пульте. Серый стал серее, чёрный — чернее, а всё остальное превратилось в оттенки одного и того же, в бесконечную гамму сумерек.
Кассандра села, опираясь руками на мокрый асфальт. Ладони почувствовали холод, сырость, мелкие камешки, впивающиеся в кожу. Значит, тело ещё чувствует. Значит, она ещё существует. Но почему тогда мир выглядит так, будто его накрыли мутной плёнкой?
Она встала, отряхивая куртку. Пуговица на ней — та самая, оторванная, — валялась на асфальте. Кассандра нагнулась, подняла её, зажала в кулаке. Маленький кусочек пластика, ещё хранящий тепло её тела. Доказательство того, что она здесь, что она реальна, что с ней всё случилось на самом деле, а не приснилось в кошмарном сне.
— Адам, — прошептала она и побежала к подъезду.
Лестница была такой же, как всегда, — пропахшая кошками и сыростью, с облупившейся краской на перилах, со скрипучими ступенями. Но шаги её звучали иначе. Тише. Будто звук не отражался от стен, а впитывался в них, гас, не долетая до цели. Кассандра не обратила на это внимания — она думала только об одном: увидеть Адама, убедиться, что с ним всё хорошо, что контракт сработал, что он уже чувствует прилив вдохновения.
Дверь квартиры была приоткрыта.
Кассандра толкнула её и вошла. В гостиной горел свет — жёлтый, тёплый, такой знакомый. На пианино лежали исписанные нотные листы, на полу валялись скомканные бумажки, на столе дымилась чашка с кофе — свежим, только что заваренным. Адам сидел за пианино и играл.
Он играл не так, как вчера. Не мучительно перебирал клавиши в поисках утраченной мелодии, а именно играл — уверенно, сильно, красиво. Музыка лилась из-под его пальцев широкой рекой, полной мощи и света, и Кассандра замерла на пороге, боясь дышать, боясь спугнуть это чудо.
— Адам, — позвала она тихо.
Он не обернулся.
— Адам, это я. Я вернулась.
Он продолжал играть. Пальцы бегали по клавишам, голова чуть покачивалась в такт музыке, и на лице его было выражение такого глубокого погружения, такой полной отрешённости от внешнего мира, что Кассандра не решилась повторить. Она просто стояла и слушала, и слёзы текли по её щекам, потому что музыка была прекрасна. Потому что это была та самая музыка, которую он носил в себе годами и не мог выпустить наружу. Потому что контракт сработал.
Когда он закончил, Кассандра шагнула к нему, протянула руку, чтобы коснуться плеча.
— Адам, это чудо. Это...
Её пальцы коснулись ткани его рубашки. И прошли сквозь неё.
Кассандра отдёрнула руку, будто обожглась. Посмотрела на свои пальцы — обычные, живые, чуть дрожащие. Посмотрела на его спину — обычную, живую, чуть сгорбленную над пианино. И снова протянула руку.
На этот раз она коснулась намеренно, сильно, вкладывая в жест всю себя. Ладонь встретила пустоту. Не воздух, не сопротивление, а именно пустоту — будто Адам был голограммой, будто его тело не имело физической природы, будто между ними пролегла невидимая, но абсолютная граница.
— Адам! — закричала она.
Он встал, потянулся, прошёл мимо неё к столу, взял чашку с кофе. Прошёл сквозь неё. Не сквозь, конечно, — она отшатнулась в последний момент, но если бы не отшатнулась, он прошёл бы прямо сквозь её тело, не заметив, не почувствовав, не замедлив шага.
Кассандра смотрела, как он пьёт кофе, как морщится от горячего, как ставит чашку обратно на стол, как садится на диван и берёт в руки блокнот, чтобы записать что-то. Всё это — обычные, повседневные движения, которые она видела тысячу раз. Но сейчас каждое из них было ударом, потому что ни в одном из них не было её.
— Адам, — сказала она громко, встав прямо перед ним. — Посмотри на меня. Я здесь. Я Кассандра. Твоя Кассандра.
Он смотрел сквозь неё. Не на неё, а сквозь — в стену, в окно, в пустоту. Его глаза были ясными, чистыми, в них не было ни тени узнавания. Она замахала руками перед его лицом — ноль реакции. Она наклонилась и закричала прямо в ухо — он даже не поморщился.
Тогда она выбежала из квартиры.
Лестница. Улица. Прохожие. Много прохожих — Лондон просыпался, люди шли на работу, спешили по своим делам. Кассандра встала прямо на тротуаре, раскинув руки, перегораживая путь.
Женщина с сумкой прошла сквозь неё, даже не замедлив шага. Мужчина в деловом костюме толкнул её плечом — она почувствовала толчок, но он не почувствовал ничего, даже не оглянулся, даже не извинился. Подросток на велосипеде проехал прямо сквозь неё, и на секунду Кассандра оказалась внутри его тела — почувствовала его сердцебиение, его дыхание, его молодую, горячую кровь, — а потом он уехал, и она осталась стоять посреди тротуара, по которому текла река людей, не замечающих её существования.
— Помогите! — закричала она. — Кто-нибудь! Пожалуйста!
Никто не обернулся. Никто не услышал. Голос её звучал, но звук этот был странным — приглушённым, будто доносился из-под толщи воды. Она кричала, пока не охрипла, пока не сорвала голос, пока слёзы не потекли по щекам, смешиваясь с мелкой моросью, которая снова начала падать с неба.
Люди шли мимо. Смотрели сквозь. Толкали, не извиняясь. Проходили насквозь.
Кассандра опустилась на мокрый тротуар, обхватила колени руками и замерла. Она сидела так, пока не замёрзла, пока не перестала чувствовать пальцы, пока не поняла, что может сидеть здесь вечно, и никто никогда не подойдёт, не спросит, всё ли в порядке, не предложит помощи.
— Элизиум, — прошептала она в пустоту. — Ты обещал. Ты сказал, что я буду тенью. Но ты не сказал, что это так...
— Не сказал что? Больно?
Голос раздался за спиной. Кассандра обернулась так резко, что чуть не упала.
Он стоял в двух шагах — такой же прекрасный, такой же пугающий, такой же чужой. Чёрное пальто, золотые глаза, запах полыни и стали. Элизиум смотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать сочувствием, — скорее любопытством учёного, наблюдающего за подопытным.
— Вы, — выдохнула Кассандра. — Вы сделали это со мной.
— Я выполнил ваше желание, — поправил Элизиум. — Вы просили дать ему успех. Я дал. Вы просили взять вашу душу. Я взял. Всё честно, всё по контракту.
— Но почему меня никто не видит? Почему я... призрак?
— Потому что вы теперь призрак, — ответил Элизиум просто. Он подошёл ближе и сел рядом с ней прямо на мокрый тротуар, не обращая внимания на лужи. Люди продолжали идти мимо, и Кассандра заметила, что они тоже не видят его. Или он умел становиться невидимым, когда хотел. — Ваша душа больше не принадлежит вам. Ваше тело — всего лишь оболочка, которую мир не обязан замечать. Вы существуете, но для всех остальных вас нет. Вы тень. Вы пустота. Вы то, что находится между одним мгновением и другим.
— Но я чувствую, — Кассандра сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была настоящей, острой, живой. — Я чувствую боль. Я чувствую холод. Я чувствую...
