Книги
Это было первое, что она осознала, ещё не открывая глаз, — тишина. Не та звенящая тишина, которая бывает после музыки, а мёртвая, ватная, будто мир затаил дыхание. Она лежала на узком диване, поверх пледа, который ночью набросила на Адама, и смотрела в потолок, где расплывалось сырое пятно. Рядом никого не было.
— Адам?
Голос прозвучал хрипло, с непривычки. Кассандра села, растирая затёкшую шею, и оглядела комнату. Ноты на полу, чашка с остатками кофе на подоконнике, пианино с поднятой крышкой — всё на своих местах. Кроме Адама.
Она встала, подошла к двери спальни — той единственной комнаты, которая у них была, помимо кухни и гостиной, слитых воедино. Дверь была закрыта. Изнутри доносилось ровное дыхание спящего человека, но Кассандра знала этот звук слишком хорошо, чтобы обмануться. Адам не дышал ровно, когда спал. Его дыхание всегда было неровным, сбивчивым, как у человека, который даже во сне продолжает бороться с чем-то невидимым.
Она осторожно нажала на ручку.
Заперто.
— Адам, — позвала она громче. — Ты там?
Тишина. А потом — шорох бумаги, шаги, и голос, приглушённый деревом двери:
— Оставь меня.
— Что случилось?
— Ничего. Просто оставь меня сегодня. Мне нужно работать.
Кассандра прислонилась лбом к двери. Древесина была холодной, чуть влажной — в квартире всегда было сыро по утрам, пока не включали отопление. Она чувствовала сквозь преграду его присутствие, его боль, его отчаяние, и это было хуже, чем если бы он кричал на неё.
— Адам, пожалуйста. Открой. Давай поговорим.
— Я сказал — оставь.
Голос был глухим, чужим. Таким голосом говорят с незнакомцами, с назойливыми продавцами, с теми, кто не имеет права переступать границу. Кассандра отшатнулась, будто её ударили.
Она постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь, на облупившуюся краску, на медную ручку, которую они так и не заменили, хотя она всё время заедала. Потом повернулась и пошла на кухню.
Кофе был кончился. В жестяной банке оставалось на донышке ровно на одну чашку, но Кассандра не стала его заваривать. Вместо этого она налила воды из-под крана, выпила залпом, чувствуя, как холод обжигает горло, и посмотрела в окно.
Двор был серым, мокрым, безжизненным. Мусорные баки внизу, возле которых вечно рылись кошки и чайки, стояли, переполненные, и ветер трепал прилипший к ним целлофановый пакет. Вчерашний дождь превратил асфальт в зеркало, отражающее свинцовое небо, и Кассандра вдруг подумала, что никогда не видела Лондон таким — застывшим, мёртвым, будто город тоже заперся в своей комнате и не желал никого впускать.
Она надела куртку — ту самую, дешёвую, купленную на распродаже, с оторванной пуговицей, которую всё собиралась пришить и никак не могла собраться, — и вышла.
Лестница пахла сыростью и кошачьей мочой. Соседка снизу, миссис Беннет, выставила на площадку мешок с мусором, и из него тянуло тухлыми яйцами. Кассандра задержала дыхание и почти сбежала вниз, на улицу, где воздух оказался не лучше — тяжёлый, влажный, пропитанный выхлопными газами и запахом мокрого асфальта.
Она пошла без цели. Просто налево, потом направо, потом ещё раз налево, по узким улочкам Брикстона, мимо закрытых магазинов, мимо паба, где вчера горел жёлтый свет, мимо витрины с манекенами, у которых отваливались головы. Город просыпался медленно, нехотя, будто каждый его житель тоже заперся в своей комнате и не желал выходить.
Кассандра думала об Адаме. О его глазах вчера вечером — пустых, выжженных. О его словах про душу, которую он готов продать за один шанс. О том, как он смотрел сквозь неё, когда она играла Шопена, будто её вообще не существовало.
— Ты единственная, кто в это верит, — сказал он вчера.
А сегодня запер дверь.
Она шла и не замечала, куда идёт. Ноги сами привели её обратно к дому — только не к парадному входу, а во двор, туда, где стояли мусорные баки. Здесь было ещё более серо, ещё более мокро, ещё более безжизненно, чем на улице. Стены дома покрывал налёт грязи, из водосточной трубы капало, и капли разбивались о ржавую крышку бака с монотонным, усыпляющим звуком.
Кассандра остановилась. Зачем она сюда пришла? Она не знала. Просто ноги принесли. Просто захотелось побыть там, где никто не увидит, если она вдруг расплачется. Глупо, конечно, — кто вообще смотрит на женщин, стоящих возле мусорных баков в семь утра в промозглом октябрьском Лондоне?
Она прислонилась к стене, закрыла глаза и позволила себе на минуту стать невидимой. Не той невидимостью, о которой говорил Адам, когда смотрел сквозь неё, а настоящей — когда даже ты сама перестаёшь себя чувствовать. Когда остаётся только сердцебиение, только дыхание, только холод стены за спиной и запах сырости, въедающийся в ноздри.
— Вы Кассандра.
Голос был тихим, но она услышала его отчётливо, будто он прозвучал прямо у неё в голове. Она открыла глаза и увидела его.
Он стоял в двух метрах, возле крайнего бака, и смотрел на неё. Как он подошёл — она не слышала. Как оказался здесь посреди пустого двора в такую рань — не понимала. Он просто был — и от этого факта вдруг стало холоднее, чем от стены за спиной.
Кассандра никогда не видела таких лиц.
Оно было прекрасным. Не той красивостью, которую показывают в журналах или на экранах, а какой-то древней, пугающей красотой, от которой хочется одновременно смотреть и закрыть глаза. Черты — правильные до невозможности, до отвращения, до того, что начинаешь искать в них изъян и не находишь. Кожа — бледная, почти прозрачная, с голубоватым отливом, как у людей, которые слишком долго пробыли под водой. Волосы — чёрные, но не крашеные, а чёрные той особенной чернотой, которая бывает только в глубоких пещерах, куда никогда не проникает свет. И глаза. Глаза, в которых не было зрачков — только радужка цвета старого золота, и в ней, в самой глубине, мерцали крошечные искры, похожие на далёкие звёзды.
Он был одет в чёрное пальто, слишком тонкое для такой погоды, и Кассандра вдруг заметила, что дождевые капли, падающие на него, не смачивают ткань, а скатываются, будто пальто сделано из чего-то, к чему вода не может прикоснуться.
От него пахло.
Это был странный запах — смесь полыни и стали. Полынь она помнила с детства, когда бабушка заваривала её от кашля, и запах этот всегда казался ей горьким, осенним, чуть печальным. Сталь пахла иначе — остро, металлически, как пахнет свежая кровь на лезвии ножа. Вместе эти два запаха создавали нечто третье, что невозможно было описать словами, но от чего по коже бежали мурашки.
— Кто вы? — спросила Кассандра, и голос её дрогнул.
Незнакомец улыбнулся. Улыбка его была такой же прекрасной и пугающей, как лицо, — губы изогнулись медленно, плавно, будто у него было бесконечное количество времени на одно движение.
— Меня зовут Элизиум, — сказал он. Голос его звучал ровно, без акцента, но каждое слово ложилось в воздух с такой тяжестью, будто имело физический вес. — И я пришёл поговорить с вами о вашем муже.
— Он не мой муж, — автоматически поправила Кассандра. — Мы не расписаны.
— О, я знаю, — Элизиум сделал шаг вперёд. Под его ногами не хлюпала вода, не шуршал гравий — он ступал совершенно бесшумно, будто шёл не по земле, а по чему-то иному. — Я знаю о вас всё, Кассандра. Всё, что вы думаете, всё, что чувствуете, всё, чего боитесь. И всё, на что надеетесь.
Он остановился в полуметре от неё. Теперь запах полыни и стали стал сильнее, почти невыносимым, и Кассандре пришлось сделать усилие, чтобы не закашляться.
