Книги
— Ну? Спас мир? — спросила она, не поднимая глаз.
— Сходил, — ответил я. — Дом на месте. Выглядит… не убедительно.
— Но ведь кто-то там всё же есть?
— Девочка. Или что-то вроде. Говорит, что живёт там. Починила его, чтобы остаться. Она сказала «вылечила». Дом как будто живой, но только снаружи. Пахнет едой, занавески качаются, свет включается. Всё правильно. Но чувства — как в музее. Без тепла.
Алла кивнула.
— Похоже на меня. Не сейчас. Тогда, до Тагры. Я всё делала — как надо. Работала, встречалась, даже старалась быть «в форме». Только внутри — пусто. Ни одного живого отклика.
— У меня был холод, — сказал я. — Не в теле. В жизни. Такой, что со временем начинаешь считать это нормой. Привычка имитировать жизнь.
Не потому что плохо. Просто — никак.
Ты идёшь, ешь, спишь, а потом вдруг ловишь себя на мысли: ты неделю ни с кем не разговаривал, кроме Алисы.
И никто не заметил.
Она посмотрела на меня внимательно. Как будто увидела не лицо, а тонкий слой инея, который ещё не до конца растаял.
— Я помню, как однажды в метро заметила своё отражение в окне, — сказала она. — И испугалась. Потому что подумала: а если это уже не я, а просто след?
Я кивнул.
— Дом ведёт себя так же. Он играет в жизнь, потому что не хочет исчезнуть. А может быть и хочет, но боится. Он делает всё, как принято. Но без связи — без тех, кто бы его действительно видел — он только повторяет внешние признаки жизни.
— А если бы ты не пришёл?
— Тогда он бы начал забирать чужое внимание. Не со злости. Инстинктивно. Ловил бы тех, кто случайно задержал взгляд, и не отпускал. Просто чтобы выжить.
— Как мы когда-то, — тихо сказала она. — Улыбнуться в ответ на взгляд, не потому что рад, а потому что — вдруг заметят.
Мы помолчали. Это была не тишина, а тонкая мембрана между «тогда» и «теперь».
— Здесь, — сказала она, — я впервые перестала проверять, есть ли я. Просто — есть. Даже если никто не смотрит.
— А я — впервые стал чувствовать, что кто-то ждёт. Пусть не каждый день, но всё-таки. И этот дом… если ему дать хоть немного настоящего внимания, он сможет жить.
— Не симулировать?
— Нет. Жить. По-настоящему. Потому что его будут помнить. Хотеть. Замечать.
— Думаешь, такое возможно?
— Думаю. Только нужно понять — зачем он. Кому. И кто первый увидит в нём не фальшь, а возможность.
Алла выдохнула и положила ладонь на стол — рядом с моей кружкой.
— Тогда найди его место, — сказала она. — Пока он ещё дышит.
Я не сразу пошёл домой.
Просто шёл, куда ноги не возражали. По улицам, которые в это время слегка отпускали — и себя, и тех, кто по ним двигался.
Вечерняя Тагра всегда казалась чуть старше дневной. Как будто днём она для всех, а вечером — уже для своих.
Никто не спешил. Кто-то чинил велосипед у фонаря. Коты делили бордюр с голубями. И всё это было не «в декорации», а как должно.
Я не думал — держал в голове ощущение. Разговор с Аллой не закончился, он просто продолжался во мне.
Дом хочет, чтобы его видели. Это было понятно с самого начала.
Но — не заходили. Не вторгались. Не нарушали.
Он хочет быть настоящим, не отказываясь от замкнутости.
Как я когда-то.
Я ведь тоже хотел, чтобы меня кто-то заметил. Чтобы сказали: «Ты есть».
Но если кто-то подходил ближе, я напрягался. Становился чужим в собственной коже.
Потому что внимание — это свет. А свет показывает всё.
И дом этого боится.
Боится, что если впустить людей — они всё испортят. Оставят свои запахи, привычки, звуки. Займут его место.
Но и не впустить — значит остаться пустым.
Я остановился у мостика через ручей. Вода бежала спокойно, и на мосту ни одного человека. Только я и лёгкий скрип в перилах, как дыхание.
Наверное, это и есть одиночество: когда тебе не хватает других, но ты не готов к тому, что они изменят тебя.
Палка с двумя концами. Как у многих. Как у меня. Как у неё — у девочки-дома.
Но теперь я вроде бы знал, что делать.
Ей, да нет, всё-таки, ему, потому что она и есть дом, нужно впустить людей. Не всех. Может не навсегда. Хотя бы на время. Чтобы не быть хрупкой вещью на полке, которую никому нельзя трогать.
А быть домом. Открытым. Даже если немного страшно.
Я пошёл дальше. Без спешки. Уже зная, что утром вернусь. Не просто посмотреть, как он. А сказать главное.
Пусть не сразу поймёт. Но, надеюсь, услышит.
Я проснулся, когда на часах было 4:15. В Тагре это ещё ночь, но не совсем. Та грань, когда город дышит тише, прислушиваясь.
В 4:47 приходит поезд. Он никогда не опаздывает, но и не спешит. Он знает: те, кто в нём, уже никуда не торопятся.
Я быстро оделся и вышел почти не раздумывая.
Платформа была пустой. Только светильники над путями — блекло-жёлтые, будто сомневаются в себе.
Поезд пришёл в Тагру словно на цыпочках. Ни гудка, ни крика. Просто оказался на месте, материализовавшись из перламутрового тумана и жёлтого света фонарей.
Я заметил проводника у третьего вагона — он держал фуражку в руке, как если бы кому-то обещал её отдать и пока не нашёл, кому.
Он сразу узнал меня. Не удивился, только спросил:
— Ты чего в такую рань?
— Ищу человека. Или почти человека. Кого-то, кто приехал — и сам не знает зачем.
Он ненадолго задумался.
— Была одна. Села на предпоследней станции, где обычно никто не садится. У неё глаза как после долгого дождя. Легко узнаешь.
Красивая, если отрешённо смотреть. Но не этим зацепила.
Я молчал.
Он продолжил:
— Понимаешь, в вагоне человек всегда как-то звучит. Суетится, прислушивается, ищет угол потише. А она — будто уже прибыла. Села — и всё. Не осматривалась, не искала взглядов. Даже не дышала громко. Я проверил — думал, спит с открытыми глазами.
— Разговаривали?
— Только раз. Я предложил чай. Она сказала: «Спасибо, не надо. Я уже никуда не еду». Вы все странные сюда приезжаете. Но она особенно.
Вот так. И дальше — тишина. Даже не смотрела в окно, а как будто туда проваливалась.
— Сошла здесь?
— Да. В 4:47, как положено. Шла медленно, как не по земле, а под землёй. Ни багажа, ни адреса. Словно бы вся она из паузы сделана.
Он потёр пальцы, как будто хотел согреть их.
— Я таких видел. Не много, но запоминаются. Некоторые растворяются, другие — зацепляются. Трудно с такими встречаться. Жалко их, а им как раз жалость и не нужна. И как быть?
Я нашёл её у Сквозного моста.
Она стояла у перил, не глядя на воду, а скорее прислушиваясь к ней. Будто там, под течением, было что-то, что могло ответить.
Я подошёл неспешно. Остановился рядом, не слишком близко.
— Река здесь мелкая. Даже те, кто приходит смотреть вниз, редко решаются.
Она не отреагировала. Потом, спустя полминуты, сказала:
— Я ничего не решаю. Я просто стою.
— Иногда и это уже слишком много.
Она повернула голову.
— Вы хотите что-то сказать? Или просто дежурный обход?
— Смотрел на вас издали. И подумал…
— Что подумали?
Я не ответил. Вместо этого сказал:
— Я знал одну улицу, которая исчезла, потому что по ней больше никто не ходил. А потом кто-то прошёл — и она вернулась. Только потому, что снова понадобилась.
— Я — не улица, — сказала она тихо.
— Не улица. И не река. И не пустота. Вы — человек. Просто это забывается, когда слишком долго не нужны.
Она сжала пальцы на перилах.
— Слишком долго? — она усмехнулась. — Скорее никогда. Я устала быть только потому что должна.
— Я не о долге. Вот, вчера познакомился с одним домом. Он один, совсем. Притворяется живым, чтобы не исчезнуть. Здесь дома без жильцов исчезают. А он страдает от пустоты, но и впустить кого-то боится. Я думал — может, он ждёт кого-то, кто не просит ничего, но может остаться.
Она повернулась.
— Зачем?
