Тагра

1. Странная виза

На стекле висела табличка: заявления принимаются в порядке поступления. Ни гербов, ни логотипов, только приписка от руки: «визы в Тагру».
Передал паспорт, фото, анкету. Женщина за стеклом взглянула на первую страницу, пролистала остальные и поставила штамп.

— Вам поступит уведомление, — сказала она, перекладывая бумаги в стопку.
Кивнул, хотя в этом не было необходимости. Сделал всё не по убеждению и не из надежды, а по инерции — как оставляют свет в пустой квартире, чтобы снаружи казалось, будто кто-то есть.

Неделю назад он написал бывшей начальнице. Ответ пришёл через два дня: вежливый, безымянный. Ни «здравствуйте», ни «спасибо, что напомнили о себе». Просто: «пока нет подходящих вакансий, но при изменении ситуации мы свяжемся».
Из списка сотрудников на сайте его убрали. В чате бывших коллег он ещё числился, но сообщений не было. Со двора исчезла табличка с номером парковки.
В почтовом ящике — ничего. Телефон напоминал «позвонить маме». Мама умерла два года назад, но напоминание он не стал удалять. Оно хотя бы звенело.

Просыпался в восемь. Готовил кофе, выпивал половину, остальное остывало, как и положено остальному. Он не заметил, как и сам стал этим «остальным».

Садился за стол, открывал ноутбук, пролистывал старые закладки. Иногда смотрел в чёрный экран, где отражались сутулые плечи и глаза, которые давно ничему не удивлялись.
Жил так, будто кто-то наблюдает. Только этот кто-то уже давно смотрел в другую сторону.

В этот день он собирался подать на шенгенскую визу. Ехать он никуда не собирался, но привык, что в паспорте есть Шенген. Так было уютнее. Всё шло по плану: анкета, бронь, квитанция об оплате, старые паспорта — аккуратно сложены в пластиковую папку. Записался заранее, проснулся вовремя, доехал почти без пробок. И всё равно опоздал — на девять минут.
Охранник на входе взглянул на распечатанное приглашение:
— У вас было на десять ноль девять. Сейчас уже почти двадцать. Только по записи. Новая — через месяц.
Он постоял у стеклянных дверей, глядя, как в холле по очереди называют имена. Не его.

На улицу он вышел без спешки, пошёл вдоль фасада. Возвращаться домой с неиспользованной папкой не хотелось. Указатель уводил за угол — что-то вроде альтернативного окна или отдельного отдела. Дверь металлическая, старая, держалась на двух саморезах. Ни вывески, ни логотипа. Только лист в файле, приклеенный скотчем: «Приём документов. Без записи. Визы». Ни эмблем, ни контактов — только адрес, этаж, часы приёма.

Он подумал, что, скорее всего, это жулики. Липовая фирма, развод на деньги, может, что-то совсем нелепое. Кто сейчас клеит объявления в файле?
Но всё правильное, чёткое и графиковое ему уже надоело до смерти.
Он зашёл.

Женщина за стеклом не задала ни одного вопроса. Просто поставила штамп.
— Вам поступит уведомление.
Он не удивился. В тот день впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на интерес. Не к стране, не к поездке, а к самому факту: что будет, если свернуть не туда.

Ответ пришёл через четыре дня.
Не по почте — конверт пролез под дверь рано утром. Он нашёл его на коврике, когда вышел на кухню. Плотный, серый, с надписью от руки: «Тагра. Билет. Не терять».
Внутри лежал лист плотной бумаги, похожий на авиабилет: пункт отправления — город, в котором он жил; пункт прибытия — Тагра; дата — следующая пятница; время — 04:47. Номер вагона, места, какое-то примечание в углу, размазанное чернилами.

Он подержал билет на ладони, потом положил его на подоконник рядом с кофейной кружкой. Стоял, глядя на него, как смотрят на ключ от квартиры, которую только что продали: ты уже не живёшь там, но ещё помнишь, как пахли стены.
Сел за стол.
Никаких эмоций не было — ни тревоги, ни радости. Было ощущение, что всё это — не начало, а конец. Просто он не знал чего именно.

Днём попробовал собрать вещи. Достал рюкзак из шкафа, протёр от пыли. Заглянул внутрь. Пусто. Попробовал вспомнить, что могло бы пригодиться — ничего не вспоминалось.
Пиджак давно не надевался. Футболки — серые, одинаковые. Зубная щётка осталась от прошлой поездки, батарейка в бритве давно села. Он переложил несколько предметов с места на место — старую флешку, наушники, карту памяти от камеры, которую продал. Потом понял, что не хочет брать ничего.
Если уж он сам никому не нужен, то его вещи — тем более. Ни ему, ни кому другому.
Он застегнул пустой рюкзак и положил его обратно в шкаф.

Паспорт сунул в карман. Билет оставил на столе.
К вечеру стало ясно: он поедет так, как есть. Без сумки, без сменной одежды, без всего. И это не казалось ни глупым, ни смелым. Просто логичным.

Вечером он решил, что должен кому-то сказать. Не про Тагру — про сам факт: уезжает. Может быть, надолго. А может, и навсегда.

На ум пришла только бывшая. Не та, с кем всё кончилось громко, а другая — позже, тише. С ней было много пауз, меньше слов, чем стоило бы. Они расстались, когда разговоры стали сводиться к логистике.

Он нашёл номер в контактах. Нажал. Послушал гудки. Ответила почти сразу.

— Привет, — сказал он. — Это я.
— Привет.
— Слушай... я тут уезжаю.
— Куда?
— Пока сам не очень понимаю. Просто — уезжаю.
— Ага. Ну... удачи, — сказала она после паузы.
— Просто... подумал, что если вдруг захочешь когда-нибудь — ну, не знаю, узнать, где я...
— Думаю, не захочу.
— Ясно.
— Береги себя, — сказала она, уже как вежливость.
— Ага.

Он не обиделся. И даже не расстроился. Пожалуй, именно такой разговор он и ожидал. Только надеялся — на пару лишних слов, на чуть-чуть неловкости. Но даже этого не случилось.

Он положил трубку и понял, что у него больше нет дел в этом городе. Ни дел, ни людей, которым нужно объяснять, где он. Ни одной причины собирать вещи.

Он не был до конца уверен, что всё это всерьёз.
Что билет настоящий. Что поезд действительно придёт. Что Тагра существует.
Может, это розыгрыш, странная ошибка или просто чья-то нелепая система, куда его приняли по сбою.
Но мысль о том, что он уезжает, была настолько реальна, что меняла всё.

Он вышел на улицу и пошёл без цели. Город был тем же, что всегда. Но смотрелся иначе — будто кто-то вывернул его наизнанку.
Здания казались чуть выше, чем нужно. Светофоры моргали с равнодушием автоматов, которые давно никому не служат, а просто выполняют цикл.
Люди шли быстро, с телефоном возле уха или с пластиковым стаканом в руке. Каждый — в броне из дел, обязательств, маршрутов. Ему некуда было спешить, и эта незанятость делала его чужим.

Он остановился у витрины, в которой раньше видел своё отражение. Сегодня — не увидел. Разминулся. Только манекены, пластик и белый свет.
Прошёл дальше. Где-то звонил трамвай. На остановке стоял подросток с коробкой пиццы, не оборачиваясь ни на кого. У магазина курил охранник, глядя в пустоту. Кто-то спорил по телефону. Кто-то царапал капот чужой машины. Никто никого не слышал.

Город не был злым. Просто глухим.
Как организм, который когда-то его принял — временно — а теперь выбрасывал, потому что срок годности истёк.
Не с ненавистью, а как выбрасывают чек, потерявший актуальность. Он больше не вписывался.

Он понял, что не скучает. И что скучать не будет.
Ни по улицам. Ни по голосам. Ни по себе — тому, кто здесь жил.
Удивительно, как легко можно уходить, если мир заранее решил, что ты уже ушёл.

Поезд пришёл без объявления. Платформа была тёмная, без табло, без звука. В четыре сорок три к перрону подошёл состав, похожий на обычный ночной, только чуть тише. Не скрипел. Не пах железом.