Книги
Сам завтрак проходил в небольшой, но безупречно отделанной овальной столовой на первом этаже. Комната была образцом нового богатства: стены, обшитые панелями из полированного ореха с инкрустацией из светлого клена, создавали ощущение тепла и солидности. Окна в пол, обрамленные тяжелыми шелковыми портьерами цвета бургундского вина, выходили в ухоженный приватный внутренний садик с фонтаном в виде тритона. Стол, монолитная плита темно-вишневого красного дерева с далеких Южных островов, подпираемая массивными резными ножками, буквально ломился от яств. Здесь не было утонченных, экзотических деликатесов, которыми кичилась аристократия - улиток в чесночном масле, паштетов из трюфелей или заливных соловьиных язычков. Но все, что стояло на столе, было высшего качества, свежайшим и подавалось в честном, крестьянском изобилии: дымящиеся ароматные свиные колбаски с тмином, стопки румяных, золотистых блинчиков, груды яиц всмятку в серебряных подставках, свежайший, еще теплый хлеб с хрустящей, подрумяненной корочкой, сливочное масло, взбитое до белизны, в хрустальной масленке, и несколько видов сыра - от острого чеддера до нежного камамбера. Воздух был густ от запаха свежесваренного кофе, дорогого, крепкого, по-южному пряного, который Ториус, презирая аристократическую моду на чай, предпочитал всем другим напиткам. Сервиз был из тончайшего, почти прозрачного фарфора с едва заметным синим узором по краю - без вычурных вензелей и гербов, простой, дорогой и практичный, как и почти все в этом доме.
За столом сидели лишь двое: Рианна и ее отец. Финн, как это почти всегда бывало, уже сбежал на рассвете в свою мастерскую, прислав улыбчивую служанку за парой круассанов и огромной дымящейся кружкой черного кофе, которую он, по слухам, мог пить, не обжигаясь. Ториус Горрин, массивный и широкоплечий, как дубовая колода, занимал свое место во главе стола с естественностью капитана, вросшего в мостик своего корабля. Он был погружен в изучение груды бумаг - корабельных манифестов, счетов от поставщиков угля, предварительных отчетов о аукционе на поставку парусины для флота. Грубой, испачканной чернилами рукой, на которой поблескивал массивный золотой перстень-печатка, он делал пометки на полях, попутно уверенно управляясь с вилкой и ножом, разрезая колбасу на идеальные кусочки. Он ел с не скрываемым аппетитом человека, который всего в жизни добился сам и ценил простое, но качественное удовольствие от еды, заработанной тяжким трудом.
Рианна сидела напротив, почти не притрагиваясь к пище на своей тарелке. Она лишь медленно пила свежевыжатый апельсиновый сок из высокого хрустального бокала и разглядывала отца поверх его края. Ее собственный наряд был выбран с расчетливой простотой: платье из плотной, добротной шерсти темно-синего цвета, без излишних оборок, с высоким воротником и длинными рукавами - практично, строго и не давало повода для критики. Ториус, бросив на дочь короткий, оценивающий взгляд, кивнул почти незаметно - одобряя ее выбор, - и снова уткнулся в бумаги, пробормотав, не отрывая глаз: - Ешь. Нечего на ветер смотреть и кости считать. День будет долгим, силы нужны.
Он видел лишь внешнее, поверхностное соответствие его прагматичному идеалу дочери-наследницы, не подозревая о тихой, но уже неукротимой буре, что бушевала у нее внутри. Тиканье массивных напольных часов в стиле ампир, стоявших в углу комнаты, отмеряло секунды тягостного, густого молчания, нарушаемого лишь громким хрустом тоста Ториуса, звоном серебряных приборов и сухим шелестом переворачиваемых пергаментов.
Наконец, отодвинув почти полную тарелку, Рианна поднялась. Ее движение было плавным, но решительным.
- Я пойду, отец.
- К портнихе? На очередную примерку? - уточнил он, все еще не глядя, проводя жирной чертой под какой-то суммой в счете.
- К Финну. Посмотреть на его… последние опыты, - она выбрала нейтральное, безопасное слово, за которым могло скрываться что угодно.
- Хорошо. Только чтобы никакого вздора. Делом пусть занимается. Корабли наши новые, «Странник» и «Заря», скоро спускать на воду, оснастка нужна надежная, проверенная, а не эти его летающие тарелки и подводные колокола, - проворчал Ториус, наконец отрываясь от бумаг и смотря на нее. Его взгляд был тяжелым, как гиря. - Деньги вложены огромные. Риск и так на грани. Понимаешь?
- Конечно, отец, - она ответила автоматически, вежливым, безличным тоном, уже мысленно находясь далеко от этой столовой с ее запахом кофе и подавляющим присутствием родительской воли.
Выйдя из прохладной, наполненной запахами пищи и воска полутьмы особняка, она оказалась залитой потоками утреннего солнца. День выдался на редкость ясным и свежим, подарком уходящего лета. Небо было чистым, безоблачным, цвета вымытой бледной лазури, и светило палило еще не по-летнему беспощадно, а мягко, почти приветливо, обещая тепло, но не зной. Рианна, вдыхая полной грудью, решила срезать путь не по выложенной плиткой парадной аллее, а через небольшую семейную рощицу, что узкой полосой отделяла главный дом от хозяйственных построек и мастерских.
Дорожка здесь была хорошо утоптана, но не мощеная, мягкая и упругая под ногами, усыпанная мелкой хвоей и прошлогодними листьями. Воздух, еще не успевший прогреться и наполниться пылью и гарью города, был невероятно свеж и прозрачен. Он пах смолистой хвоей, влажной, прохладной землей после ночной росы и сладковатым, пьянящим ароматом цветущих где-то в глубине сада жасминов. Ветви старых, могучих кленов и дубов, сплетаясь над головой, образовывали зеленый, шелестящий свод, который пропускал сквозь листву причудливые, танцующие солнечные зайчики. Они бежали у нее по платью и дорожке, словно живые пятна света. Где-то высоко над головой, невидимая в густой листве, заливисто щебетала какая-то птица, и этот простой, естественный звук показался ей куда более искренней и чистой музыкой, чем вся вчерашняя искусственная нежность цитр и флейт.
Она шла не спеша, и с каждым шагом давящие стены особняка, тяжелое чувство долга, железные планы отца отступали, растворяясь в этой утренней прохладе и простой красоте. Здесь, под открытым небом, вдали от оценивающих взглядов, ее собственные мысли, обычно вынужденные таиться, выпрямлялись, становились яснее и смелее. Она вдруг с поразительной, почти физической ясностью осознала простую и страшную истину: она не хочет быть еще одним винтиком, пусть и позолоченным, в гигантском, бездушном механизме, который с таким упорством строил ее отец. Она не желала быть средством - для заключения союза, для приумножения капитала, для продолжения фамилии. Она хотела быть причиной. Автором. Создателем. Она хотела построить что-то свое, изменить хоть кусочек этого мира по своему усмотрению. Это ощущение свободы и личной решимости было таким же острым, реальным и освежающим, как запах хвои, наполнявший ее легкие.
