Книги
Кассиан Валеррий сидел один в длинной, узкой семейной столовой, где высокий потолок поглощал звуки, создавая ощущение пустоты даже в заполненном пространстве. Дубовый стол, способный усадить двадцать человек, сейчас оголял свою полированную поверхность, на которой, как на тёмном озере, отражались только его чашка да серебряный подсвечник. На массивном буфете из черного дерева рядами стояли начищенные до ослепительного блеска медные тарелки и кубки - не для использования, а как напоминание. Напоминание о былом блеске, о днях, когда за этим столом собирались не только родственники, но и вассалы, союзники, императорские посланники. Теперь они служили безмолвным укором настоящему, мерилом упадка. Кассиан был одет в простой, почти монашеский тёмно-серый камзол из грубой шерсти, без единого украшения. Его бледное, с резкими тенями под глазами лицо, с утренней тёмной щетиной на скулах, казалось ещё более отрешенным и вырезанным из холодного воска, чем накануне вечером. Перед ним стояла фарфоровая чашка с не тронутым крепким, почти чёрным чаем - ароматным, дорогим, но он не мог заставить себя сделать глоток. Во рту всё ещё стоял привкус вчерашнего вечера - приторная сладость засахаренных фруктов, затхлый запах старых духов и лицемерия, застрявший в горле комом.
Тишину нарушили только размеренные шаги. В столовую вошла Мать Аэлина. Она двигалась неспешно, но каждое движение было экономным и точным. Она была одета с привычной, почти военной строгостью в платье глубокого графитово-серого цвета, без кружев и вышивки, лишь тонкий серебряный шнур на талии. Её седые, когда-то чёрные как смоль волосы были убраны в тугой, сложный узел у затылка, который не позволял ни одной пряди выбиться. Её лицо, этот знаменитый фамильный «пергамент», не выражало ничего, кроме привычной, леденящей собранности, но Кассиан, изучавший её мимику с детства, уловил едва заметную, глубокую тень беспокойства - не в глазах, а в чуть более жёсткой, чем обычно, складке у тонких, бескровных губ. Она села напротив него во главе стола, и немолодая служанка в тёмном платье и белоснежном чепце тут же, словно вынырнув из тени, поставила перед ней такую же чашку. Женщина отпила маленький глоток, не моргнув, и поставила чашку точно в центр медного подносика.
- Ты молчишь уже который час, - констатировала она, не глядя на сына, а следя за тем, как тонкая струйка пара поднимается над чашкой, чтобы тут же раствориться в холодном воздухе залы. - Молчание - оружие. Но только если за ним что-то стоит. В твоём случае оно похоже на капитуляцию.
- Не о чем говорить, матушка, - его голос прозвучал хрипло от неиспользования. Он прочистил горло. - Вчерашний спектакль? Он лишь подтвердил то, что мы и так знаем. Тот же карнавал масок, только маски стали грубее, лица под ними - отчаяннее, а клоуны - бесконечно печальнее. Зачем обсуждать детали кошмара?
- Карнавал, как ты его называешь, кормит полгорода, - холодно, без повышения тона парировала Аэлина. Её пальцы с тонкими, изящными суставами обхватили чашку, согреваясь. - Пока ты предавался созерцанию «кошмара», Ториус Горрин по итогам вчерашних разговоров в том же саду нанял ещё пятьсот грузчиков в порту. Новые контракты на перевозку леса и угля для южных верфей. Его грубая, денежная «клоунада» даёт хлеб и кров людям, которые иначе мерли бы с голоду в «Саже». А наша гордая, благородная молчаливость и отвращение к коммерции - нет. Подумай об этом, когда в следующий раз будешь презирать их за отсутствие тонкости.
Кассиан взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло что-то живое - не гнев, а усталое раздражение. Он хотел было сказать что-то резкое о цене этого хлеба, о том, что Горрин, как гриф, готовится к войне, которая вскоре сожрёт этих самых грузчиков, перемолов их в пушечное мясо или бросив умирать от голода, когда схлопнутся рынки. Но он сдержался. Спорить с матерью было всё равно что спорить с самой крепостью - можно сколько угодно биться головой о стены, но они останутся незыблемыми. Она всегда смотрела на шаг вперёд в практической плоскости, тогда как его взгляд застревал в метафизической пропасти.
В этот момент в столовую влетел, словно весенний ураган, нарушив гнетущую тишину, Элиан. Он не вошёл - он ворвался, наполнив пространство энергией, звоном шпор и запахом конюшни и холодного утреннего воздуха. Он сиял, как отполированная медная пуговица на его парадном мундире, который он, видимо, счёл уместным надеть и к завтраку. Его свежее, открытое, румяное от быстрой езды лицо светилось от безудержного восторга, а светло-карие глаза горели чистым, ничем не замутнённым азартом.
- Доброе утро, матушка! Кассиан! - выпалил он, с ходу схватив с серебряного подноса большую пшеничную булку и отламывая от неё кусок. - Какая же ночь была! Матушка, ты просто не представляешь! Этот банкир, что с восточными глазами, фон Штерн, со своей… дамочкой! Прямо как на ярмарке! Ха! И полковник Леонтий, я слышал, он в своё время под Рагнаром один против десятка конных лучников держался! Говорят, шрам тот от его же собственной сабли, когда он выбил её из рук окружившего его кочевника и тут же…
- Элиан.
Голос Аэлины прозвучал негромко, но с такой отточенной, ледяной резкостью, что перебил поток слов как удар хлыста. Элиан замер с куском хлеба у рта.
- Твоё неуёмное, ребяческое восхищение вульгарным зрелищем и солдатскими сплетнями не делает чести ни тебе, ни нашему дому. Ты ведёшь себя как паж на первом выезде, а не как наследник Валерриев. Сядь. И ешь как человек, а не как голодный щенок.
Юноша помрачнел, щёки его залил яркий румянец стыда. Но его натура не позволяла надолго впасть в уныние.
- Прости, матушка, - пробормотал он, всё же опускаясь на стул. - Но ты же не станешь отрицать, что мисс Горрин… Рианна… она совершенно другая! Она не такая, как все эти куклы в кринолинах, которые только и умеют, что хихикать в веер! У неё в глазах есть ум, она слушала, когда я говорил о службе на границе! Она задавала вопросы! У неё есть мысли, я уверен!
Кассиан с внезапным, острым интересом наблюдал за братом. Тот был его живой, дышащей противоположностью, его негативом. Где Кассиан видел фальшь и надлом, Элиан видел блеск и жизнь; где Кассиан чувствовал ледяное дыхание надвигающегося краха, Элиан ощущал лишь упоительное дыхание грядущего приключения. В нём не было ни капли рефлексии, зато с лихвой хватало той самой веры - в честь, в долг, в справедливость, в незыблемость устоев. Он был тем, кем, по всем канонам, должен был быть старший сын и наследник их рода - пылким, бесстрашным, прямым, как клинок. И от этого наблюдать за ним было ещё больнее. Кассиан с мучительной ясностью видел в нём себя самого лет пять назад - до того, как все эти прекрасные иллюзии не разбились о молот реальности, о трупы на поле боя, о циничные улыбки в Сенате. Он видел будущую боль брата, и это зрелище было невыносимым.
