Книги
Рианна Горрин сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в затемнённое окно, по которому струились, сливаясь в причудливые ручьи, дождевые капли. Отблески уличных газовых фонарей скользили по её лицу, то высвечивая высокие скулы и прямой нос, то погружая в темноту глаза и плотно сжатые, будто запертые на замок, губы. На коленях, забыв о светских манерах, она теребила шелковую ткань своего вечернего платья - роскошного, тяжёлого, изумрудно-зелёного кокона, в который её заточили для этого вечера, как редкую бабочку - под стекло витрины. Она всё ещё физически чувствовала на себе прикосновения десятков любопытных и оценивающих взглядов, словно щупальцев. Слышала отрывки шёпота, шипящего, как змеи, за её спиной: «Дочь торгаша… наглая, не кланяется… новые деньги пахнут железом и потом… а, впрочем, приданое у неё будет знатное, с таким можно и род почистить…». Каждое слово вонзалось, как игла. Она была не гостьей, а экспонатом.
Ториус Горрин, её отец, сидел напротив, занимая собой добрую половину кареты. Массивный, широкий в плечах, как медведь, он казался не столько сидящим, сколько утвердившимся, вросшим в это сиденье. Его лицо, напоминающее добродушного, но своенравного быка, с широкими скулами, мясистым носом и густыми, чёрными с проседью бровями, сейчас выражало спокойное, даже блаженное удовлетворение. Он смаковал чай из крошечной, невероятно тонкой фарфоровой чашки, которая казалась игрушечной в его большой, покрытой старыми шрамами (следы верёвок, ожогов, возможно, давних драк) и мозолями руке. Он был одет с вызывающей, почти вульгарной роскошью - камзол из тёмно-бордового бархата, расшитый причудливыми золотыми узорами (не геральдическими, а просто орнаментальными, потому что мог себе позволить), на толстых пальцах поблёскивали тяжёлые перстни с крупными, но не огранёнными, а просто отполированными камнями - рубинами и топазами. Это был шик не аристократа, а победителя, который хочет, чтобы все видели его победу.
- Ну что, дочка, повеселилась? - его голос, глухой и низкий, похожий на отдалённый ворчание камней в животе земли, разорвал тягучую тишину, наполненную лишь стуком колёс и шумом дождя. - Видела, как эти перьями обмазанные индюки друг на друга косились? Наш банкир фон Штерн с его щенком, наш сенатор с его ядовитой улыбкой… Смеху то было. Игрушки дорогие, а мысли - мелкие, как бусины.
- Я видела, отец, - тихо, почти шёпотом ответила Рианна, не поворачиваясь, продолжая следить за бегущими по стеклу струйками. - Видела, как на меня смотрели. Не как на человека. Как на новую диковинную безделушку в твоей коллекции. «Посмотрите, что Горрин приобрёл - живую, думающую куклу. Интересно, на что она способна?».
Ториус хмыкнул, потставив чашку в медное гнездо:
- А ты и есть моя самая ценная безделушка. И самая умная, между нами. Ты всё видишь, всё подмечаешь, как я. Это хорошо. Только не надо киснуть, как это прокисшее вино, что они там подавали. Игра у нас одна, дочь моя, и правила пока что диктуют они, - он мотнул головой в сторону, где давно скрылись за поворотом огни особняка Квинтилиев. - Их правила: родословные, титулы, кто кому кем приходится триста лет назад. Но выигрывать-то можем мы. Деньгами. Делом. Смекалкой. Упрямством. Тем, что у них атрофировалось от долгой жизни в позолоте.
- Выиграть что? - Рианна наконец резко повернулась к нему. Её глаза в полумраке кареты блестели, как у загнанного, но не сломленного зверька. - Право выйти замуж за какого-нибудь обнищавшего маркиза с гнилыми зубами и поместьем, заложенным по крышу? Который будет презирать меня за моё происхождение за завтраком и транжирить твои деньги на своих фавориток за ужином? И это называется победой? Это цена за наше «упрямство»?
- Победа - это влияние! - Ториус ударил ладонью по небольшому столику, и самовар звякнул, запрыгав на месте. Его добродушие испарилось, как пар из носика. - Ты войдёшь в их дом. Не как служанка, а как хозяйка. Родишь им наследника с нашей кровью и нашими, прости господи, мозгами. И тогда их земли, их титулы, их ветхие привилегии и наше живое, работающее золото сольются воедино. Мы станем новой силой. Сильнее их, потому что мы знаем цену и деньгам, и власти, и знаем, как одно превращается в другое. А этот мальчишка Валеррий, что на тебя глаз положил… Элиан, кажется? Идеальная партия. Род старый, крепкий, как дуб, хоть и обедневший. Идиот пылкий, честный, управлять им - легче лёгкого. Для начала - идеально.
Рианна смотрела на отца не с гневом, а с горьким, леденящим изумлением, как будто впервые видела его. Он говорил о людях, о чувствах, о её жизни, её теле, её будущем как о сделке, как о слиянии активов, о приобретении контрольного пакета акций в предприятии под названием «Будущее клана Горрин».
- А что я хочу? - её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. - Что чувствую? Тебя это вообще волнует? Или я для тебя просто… удачный актив?
Ториус отодвинулся, пристально посмотрел на дочь. Его взгляд, обычно колючий и оценивающий, стал иным - неожиданно усталым, но непреклонным, каким бывал на переговорах, когда речь заходила о выживании.
- Я волнуюсь о том, - сказал он медленно, растягивая слова, - чтобы ты не просыпалась от холода на голых досках в подворотне. Чтобы у тебя не сводило живот от голода, как у меня сводило в детстве, когда я воровал яблоки с рыночных лотков. Чтобы над твоей головой всегда была крепкая крыша и чтобы у тебя были сила и власть, чтобы эту крышу отстоять, когда придут те, кто захочет её отнять. Всё остальное, Рианна… вся эта шелуха о «хотениях» и «чувствах» - это блажь, роскошь, которую могут позволить себе те, кто уже в безопасности. Романтический вздор. Любовь? - Он фыркнул, и в этом звуке была вся горечь его пути. - Любовь - это когда ты можешь положить на стол хлеб и соль и знать, что завтра будет ещё. Это когда ты можешь обеспечить тому, кого любишь, сытую, тёплую и безопасную жизнь. Все эти вздохи при луне, стишки, прогулки в саду… это десерт. А сначала нужно съесть основное блюдо. Мир жесток, дочь. Он не прощает слабости. Он ломает тех, кто верит в сказки. Я не позволю ему сломать тебя. Даже если для этого придётся сломать твои иллюзии самому.
Они доехали до дома в тяжёлом, гнетущем молчании, нарушаемом лишь завыванием ветра и усиливающимся стуком дождя по крыше кареты.
