Книги
В одной из таких лачуг, больше похожей на собачью конуру, прилепившуюся к заплесневелой стене старого кирпичного склада, где когда-то хранили селитру, Кай готовился к ночному выходу. Помещение было крошечным, пять шагов в длину, три в ширину. Стены, собранные из разномастного хлама, кое-как законопачены тряпьём и глиной, но сквозняк всё равно гулял внутри, заставляя пламя самодельной масляной лампы-коптилки плясать сумасшедшую джигу. Кай был худым, но не тощим от голода - скорее, жилистым и поджарым, как бродячий пёс, знающий каждую кочку на своей территории и каждую тень, которая может таить опасность. Его мускулы были твёрдыми и упругими, проступающими под кожей, как канаты. Волосы, цвета воронова крыла, коротко и неровно острижены - практично для драк, где противник может вцепиться в длинную прядь. Лицо - скуластое, с резкими, словно вырубленными топором, скулами и упрямым, квадратным подбородком, покрытым трёхдневной щетиной. Но главным в нём были глаза. Светло-карие, почти янтарные в отблесках огня, они никогда не бывали полностью спокойными. В них жила постоянная, привычная настороженность хищника, вынужденного спать с одним открытым ухом. На правой скуле, от виска до самого угла рта, тянулся старый, побледневший, но всё ещё отчётливый шрам - память о первой серьёзной разборке, урок, выученный навсегда. Он был одет в потертые, заплатанные на коленях штаны из грубой мешковины, заправленные в высокие, видавшие виды башмаки с отставшей подошвой, и тёмную, пропитанную потом и грязью куртку из плотной ткани, туго перетянутую широким ремнём с простой железной пряжкой.
Он сидел на единственной трёхногой табуретке и точил свой нож о небольшой, отполированный до зеркала точильный камень, привезённый когда-то из дальнего похода. Движения его были точными, выверенными, почти ритуальными. Пальцы твёрдо держали рукоять с костяной накладкой, отполированную до блеска тысячами таких же движений. Скрип стали о сланец был негромким, настойчивым, единственным упорядоченным звуком, нарушавшим гнетущую, густую тишину его жилища, в которой, если прислушаться, слышался скрип соседних балок, далёкий лай собак и вечный, незамолкающий гул порта за стеной.
Мысли текли медленно и мрачно, как вода в сточной канаве за дверью. Долг старому Гризли, хозяину «причальных операций» на этом участке побережья (что на деле означало контроль над воровством с кораблей и рэкетом мелких лавчонок), нужно было отдавать. А денег, заработанных за неделю подённой работы на разгрузке угля, не хватало даже на еду и снадобья для Серафины. Значит, предстояла «встреча». Исход её был предрешён логикой «Сажи»: кто-то получит порезы и ссадины, кто-то - сломанные рёбра или выбитые зубы. Он или его кредиторы. Дипломатия здесь измерялась силой кулака и остротой клинка.
Его взгляд, оторвавшись от сверкающей полосы лезвия, упал на спящую в углу на груде тряпья и старого сена фигуру. Серафина. Её длинные, чёрные как смоль волосы, обычно собранные в тугой узел, растрепались, рассыпавшись по самодельной подушке и частично закрывая лицо. Даже во сне, укутанная в всепроникающий холод, она казалась хрупкой, почти невесомой, призрачной. Её руки, тонкие и бледные, с длинными, изящными пальцами, казавшимися принадлежащими другому, изнеженному миру, судорожно сжимали край старого, вылинявшего одеяла с вытертым до ниток узором. Её грудь едва заметно вздымалась в неглубоком, прерывистом дыхании. Она кашлянула во сне - коротко, сухо, болезненно, и Кай замер, его собственное дыхание прервалось. Лицо его, обычно непроницаемое, исказилось гримасой беспомощной, яростной боли. Этот кашель, звук, похожий на треск сухих веток, преследовал его страшнее любых угроз Гризли, страшнее ночных кошмаров о прошлых битвах. Он был симптомом «чахотки доков» - болезни лёгких, которую подхватывали те, кто жил в этой вечной сырости и дышали угольной пылью. Болезни, на лечение которой у них никогда не будет денег. Это был тихий, медленный и абсолютно неотвратимый приговор, который выносила им сама «Сажа».
Он с силой, будто желая отсечь эти мысли, провёл клинком по камню в последний раз, проверил острие большим пальцем, почувствовав знакомое цепкое ощущение. Хватит. Пора.
Выйдя на улицу, он тут же растворился в темноте, став неотъемлемой частью ночного ландшафта «Сажи». Он не просто шёл - он тек, как тень, от одного укрытия к другому: прижимаясь к неровной стене склада, замирая в арке, где валялись бочки из-под селёдки, перебегая через освещённый луной грязный проход. Его глаза, привыкшие к полумраку, безостановочно сканировали окружение, читая ночь как открытую книгу. Вот у своего лотка, сооружённого из двери, спорит о чём-то торговец явно краденым добром - медными заклёпками, обрывками верёвки, ржавыми гвоздями. Их голоса, сиплые и резкие, неслись в ночь. Вот из-за угла дешёвого притона «Улыбка моряка» доносится пьяный, истерический смех и звон разбиваемой бутылки. Вот две тени в грязном переулке слились в одно целое в порыве грубой страсти или такого же грубого насилия - разницы здесь, в принципе, не было никакой, всё было частью одного круговорота желания и боли.
Таверна «Тонущий Кот» была его целью. Низкое, приземистое здание, когда-то бывшее амбаром, с кривой, покосившейся вывеской, на которой угадывалось изображение несчастного усатого животного. Свет из её окон, затянутых грязной тканью, лился на утоптанную землю, выхватывая из тьмы окурки и блевотину. Воздух у входа был ещё гуще, пропитанный перегаром, кислым потом, запахом жареного в несвежем жире и чётким, металлическим душком страха. Кай толкнул низкую дверь и вошёл внутрь.
Шум, жар и вонь обрушились на него стеной. Пол был липким под ногами. В дымном мареве под низкими потолками копошились десятки фигур: матросы с обветренными лицами, воры с бегающими глазками, проститутки в потрёпанных кринолинах, пытавшиеся выглядеть соблазнительно. Кай, не мигая, окинул взглядом зал, игнорируя насмешливые и оценивающие взгляды. Его цель сидела за дальним столом у стены - Бородач, здоровенный детина с лицом, напоминающим месиво из теста и шрамов, и трое его прихвостней. Они не пили, а играли в кости, кидая их по очереди на липкую поверхность стола. Рядом с ними стояли нетронутые кружки - знак, что они здесь по делу.
Кай не стал делать лишних движений. Он подошёл прямо к их столу, остановившись в шаге. Разговоры вокруг, за столом соседним, на мгновение стихли, потом возобновились, но уже тише, с намёком на оживление. Любимое зрелище в «Тонущем Коте» - чужая беда, чужая драка, чужая кровь на полу.
