Книги
В своём кабинете, увешанном картами и гербарием засушенных ядовитых растений (знание ядов, как любила говаривать Аэлина, - такая же необходимая часть политики, как знание геральдики), Мать Аэлина казалась такой же неотъемлемой частью этого места, как и массивный дубовый стол, на котором столетия назад её прадед планировал кампании против степняков. Она сидела в высоком кресле с прямой спинкой, обитом потёртой, но добротной кожей, и даже в сидячем положении сохраняла идеально прямую осанку, выдававшую не просто привычку к власти, а дисциплину воина, закалённую годами. Её лицо, когда-то, должно быть, прекрасное, с резкими, благородными чертами Валерриев, теперь напоминало старый пергамент благородного происхождения - испещрённый сетью тонких морщин у глаз (от смеха ли? от напряжения?) и жёстких, вертикальных складок у строгого, лишённого всякой декоративной мягкости рта. Её волосы, цвета воронова крыла, прошитые серебряными нитями седины, были убраны в сложную, но строгую причёску, обнажавшую высокий, умный лоб. Но главным в её облике были глаза - холодные, пронзительно-бледные, цвета зимнего неба перед снегопадом. Они видели насквозь, эти глаза, и немногие, даже из её взрослых сыновей, могли выдержать их пристальный, аналитический взгляд долгое время.
Она разбирала кипу донесений от доверенных лиц, рассеянных по Империи, как паук, чувствующий дрожь каждой нити своей паутины. Отчёты о передвижениях войск, сводки с зерновых рынков, списки гостей на приёмах у Квинтилиев, расшифровки приватных бесед, подслушанные слугами, - всё это проходило через её руки. Лицо её было бесстрастной маской, вырезанной из слоновой кости. Только тонкие губы чуть поджались, сложившись в едва уловимую, но безошибочно читаемую гримасу презрения, когда она прочла сообщение о том, что корабли под флагом дома Квинтилиев, под предлогом карантина из-за якобы вспыхнувшей в порту Лиссы чумы, начали досматривать и задерживать суда клана Горрин, идущие с грузом стали и селитры с Синих Холмов.
- Узколобый глупец, - тихо, но отчётливо прошептала она, обращаясь к невидимому собеседнику, чьё изысканное, хищное лицо живо встало перед её мысленным взором. - Ты думаешь, что ослабляешь конкурирующий клан, но ты роешь яму под фундаментом, на котором сидим мы все. Торговля - это кровь. Останови её - и тело, которое ты мечтаешь возглавить, умрёт раньше, чем ты успеешь надеть корону.
Дверь в кабинет скрипнула - тихо, почти крадучись. Вошла Лиана. Девушка старалась держаться прямо, но её плечи были слегка сгорблены, будто под невидимым грузом. В шестнадцать лет она была хрупким, нежным, незавершённым подобием своей матери - те же чистые, аристократические линии носа и подбородка, тот же высокий, ясный лоб. Но в отличие от ледяной, отточенной твердыни Аэлины, в чертах Лианы было что-то незавершённое, мягкое, как у молодого животного, не готового к суровой зиме. Её волосы, цвета спелой пшеницы в конце лета, были заплетены в тяжёлую, неброскую косу, спадавшую на простое домашнее платье неопределённого серого цвета, которое словно стремилось растворить её в сумерках комнаты. Казалось, само платье, как и тяжесть фамильной ответственности, лежавшей на её хрупких плечах, были ей не по размеру, куплены на вырост, в который она, возможно, так и не успеет вырасти. Её глаза, обычно светлые и ясные, теперь были воспалены и слегка припухли от недавних слёз, которые она тщетно пыталась скрыть.
- Матушка, я… я зашила его, как ты и велела, - девушка попыталась говорить твёрдо, подражая материнской интонации, но голос её на последнем слове дрогнул, выдав внутреннюю дрожь.
Аэлина отложила пергамент с донесением о кораблях и жестом, лишённым суеты, подозвала дочь ближе. Она не встала, но её присутствие заполнило пространство. Медленно, почти с нежностью, она взяла Лиану за подбородок, заставив её поднять голову, и внимательно, как врач, изучающий симптомы, осмотрела её лицо. Она видела страх, растерянность, обиду ребёнка, которого вдруг заставили играть во взрослые игры с реальными, острыми кинжалами.
- Страх, дитя моё, - проговорила Аэлина, и её голос, обычно сухой и резкий, смягчился на полтона, - это не стыдно. Это здоровая реакция разумного существа на опасность. Стыдно и глупо - быть к этой опасности не готовым, прятать голову в песок, как страус, и надеяться, что буря пройдёт мимо. Ты боишься? Испугана?
- Да, - выдохнула Лиана, и в этом признании было облегчение.
- А готова ли ты к тому, что может случиться?
- Нет, - снова честно, почти отчаянно прошептала девушка.
В углу рта Аэлина заметила почти неуловимую тень улыбки, скорее печальной, чем одобрительной.
- Вот и хорошо. Иди, отдохни. Выпей чаю с мятой. И помни: твой страх - это твоё личное дело. Миру же ты должна предъявлять только спокойствие и уверенность. Даже если внутри у тебя всё замерло. Это и есть наш долг. Теперь и твой.
Когда дочь, кивнув, вышла, притворив дверь с почти неслышным щелчком, Аэлина позволила себе откинуться на спинку кресла. Её твёрдая, безупречная осанка на мгновение сломалась, выдав немыслимую, копившуюся годами усталость. Она зажмурилась, проводя длинными, узловатыми пальцами по векам. В тишине кабинета был слышен лишь треск поленьев в камине да отдалённый вой ветра в печных трубах. Затем она выпрямилась, и её лицо вновь стало непроницаемым. Она потянулась не к очередному донесению, а к почти невидимой задвижке в боковом ящике стола. Ловким движением она извлекла оттуда не официальный пергамент с печатями, а небольшой, потёртый по краям листок дешёвой, грубой бумаги, испещрённый неровным, угловатым, торопливым почерком, явно не принадлежавшим придворному писцу. Она не стала читать его - она знала каждое слово наизусть. Она просто провела по нему подушечками пальцев, как слепой читает шрифт Брайля, и в её глазах, обычно холодных и безжалостных, как лезвие, мелькнуло что-то тёплое, почти молодое - сложная смесь боли, тоски и нежности, быстро задавленная железной волей. Это было личное. Её единственное, тщательно охраняемое слабое место.
Спустя час, когда особняк погрузился в сон, а единственными звуками были скрип половиц под ногами ночного караула да уханье совы в парке, Аэлина, закутавшись в тёмный, без единого украшения плащ из простой шерсти, неслышными шагами спустилась по потайной лестнице, скрытой за шкафом с раритетными фолиантами. Лестница вела в заброшенную семейную часовню в глубине сада, ту, что не использовалась со времён её прадеда, предпочитавшего молиться в новой, парадной церкви. Лунный свет, пробиваясь сквозь пыльные, кое-где разбитые витражи с изображением святых и грифонов, рисовал на каменных плитах, поросших тонким слоем мха, причудливые, дрожащие узоры - синие, зелёные, кроваво-красные. Воздух пах сыростью, ладаном, который не выветрился за десятилетия, и холодным камнем.
