Книги
Старая аристократия, узнаваемая по сдержанным, но безупречно скроенным костюмам и орденам, полученным ещё дедами, держалась обособленными группами. Их разговоры были тихи, лица - устало-снисходительны. Они бросали краткие, оценивающие взгляды на пестрое скопище нуворишей, чьё богатство кричало с них яркими красками тканей, тяжестью золотых цепей и громкостью самоуверенных реплик. Молодые девицы из знатных семей, затянутые в корсеты и облака кружев, робко щебетали, их глаза, обученные скользить, а не смотреть, украдкой выхватывали из толпы потенциальных женихов, высчитывая состояние и титул. Их матери, неподвижные улыбки которых были опаснее закрытых ловушек, вели безжалостный мысленный аукцион, прикидывая выгоды и минусы союзов. Это был сложный, отлаженный механизм социального отбора, работавший на топливе тщеславия и страха.
На фоне этого искусственного, но оттого не менее интенсивного великолепия Кассиан Валеррий казался живым воплощением тихой, но разъедающей меланхолии. Он был высок и строен, но в его осанке не было военной выправки брата - лишь усталая грация мыслителя. Черты его лица, правильные и резкие, с высокими скулами и прямым носом, казались высеченными из бледного мрамора рукой утомлённого мастера, потерявшего веру в красоту. Темные волосы, убранные в безупречный, но нарочито простой узел на затылке, оттеняли нездоровую бледность кожи и глубокую, почти физическую усталость во взгляде его серых глаз. Эти глаза, обычно ясные и проницательные, сейчас были потухшими, словно затянутыми дымкой отдалённого, но неотвратимого пожара, запах которого он, казалось, чувствовал уже сейчас. Он был одет со строгой, почти спартанской элегантностью, приличествующей его древнему роду, но лишённой всякого тщеславия: камзол из тёмно-синего, почти ночного бархата без вышивки, лишь тонкое серебряное шитьё по воротнику и обшлагам, и простой стальной перстень с фамильным гербом - вздыбленным грифоном на волнообразной черте. Этот грифон, страж границ, смотрел в пустоту.
Он стоял у края огромной карты мира, выложенной разноцветной мозаикой на полу центральной ротонды, и чувствовал себя не гостем, а археологом на раскопках собственной цивилизации. Его взгляд, томный и аналитический, скользил не по географическим очертаниям, а по человеческим типажам, заполнившим этот сад-музей.
Вот у стола с заморскими винами, похожий на яркую, экзотическую птицу в клетке из собственного тщеславия, - Луриан, единственный сын и наследник главного имперского банкира, Аркадия фон Штерна. Его лицо, ещё сохранявшее следы юношеской мягкости, было безнадёжно испорчено привычной гримасой самодовольного высокомерия. Он не просто держал под руку свою спутницу - он демонстрировал её, как фамильную драгоценность, которую только что приобрёл и жаждал, чтобы её завидели все. И она, Эльмира, действительно была ослепительна. Но её красота была иного свойства - не аристократическая бледность и утончённость, а сочная, почти вульгарная яркость, красота пышного, тропического цветка, сорванного в оранжерее. Большие тёмные глаза смотрели на мир с пронзительной, изучающей отстранённостью, а каждое движение её тела в платье из алого шелка, безупречно скроенном, но чуть слишком откровенном для этого круга, было отточено до автоматизма. Это было наследие её прошлой жизни в стенах «Весёлого Соловья», самого известного в городе заведения для изысканных развлечений. Луриан выкупил её контракт, заплатив сумму, равную годовому доходу солидного поместья. Теперь она была его самым экстравагантным аксессуаром, живым вызовом ханжеским условностям общества, которое, сгорая от любопытства, осуждало его шепотами за веерами. Они были центром всеобщего внимания и в то же время - в центре невидимого, но ощутимого круга отчуждения. Два паразита на теле умирающего исполина, подумал Кассиан без злобы, с холодной констатацией. Один - на его кошельке, другая - на его пороках.
А вот, прислонившись к колонне в глубокой тени апельсиновой аллеи, стояла фигура, чьё присутствие казалось инородным телом в этой утробной атмосфере праздности. Бывший полковник Леонтий, ныне - отставной ветеран с грудью, увешанной настоящими, потёртыми в походах медалями, а не придворными побрякушками. Он был одет в поношенный, но вычищенный до скрипа парадный мундир, с которого были аккуратно, с солдатской педантичностью, срезаны знаки различия. Его лицо, изборождённое морщинами и шрамом от сабельного удара, пересекавшим левую бровь и щеку до самого подбородка, было неподвижно и сурово, как лицо каменного идола. Он не улыбался, не поддерживал беседы, а лишь пил своё вино - медленно, сосредоточенно, будто выполнял долг. Его глаза, цвета старой, закалённой стали, холодно и оценивающе скользили по толпе праздных щёголей и дам. В них читалось молчаливое, всеобъемлющее презрение человека, который видел, как кровь льётся на песок настоящих границ, как гибнут настоящие люди, и для которого все эти изящные игры в политику и власть казались жалким, недостойным фарсом. Его пригласили из формальной вежливости, как живую реликвию славных, но неудобных для памяти войн, и теперь все чувствовали неловкость от этого немого укора в углу.
- Задумались о бренности бытия, друг мой, или изучаете социальный срез нашего гниющего кокоса? - рядом раздался сладковатый, знакомый до тошноты голос. Это был Марцелл Квинтилий, томно обмахиваясь веером из павлиньих перьев, чей радужный отлив мерцал в свете факелов. - Или, быть может, высчитываете, во сколько обойдётся казне содержание новой армии на границе с Дикими Землями? Отец намекает, что налоги с ваших галтарийских рудников придётся увеличить. Снова.
Кассиан медленно перевёл на него взгляд, как бы возвращаясь из далёкого путешествия.
- Я думаю о том, Марцелл, что карта под нашими ногами устарела ещё до того, как мастер положил последнюю плитку, - тихо ответил он. - Мы танцуем на идеальном изображении прошлого, любуясь его отражением в позолоченных зеркалах, в то время как настоящее, голодное и вооружённое, уже подбирается к нашим стенам. И у него в руках не нож, а таран.
Марцелл фыркнул, и в его глазах, умных, но цинично пустых, промелькнуло раздражение.
- Какой вы романтик, Кассиан. Настоящее - это вот оно, - он изящным движением веера указал на столы, ломящиеся от дичи и фруктов, на самодовольного Луриана, на мрачного Леонтия. - Всё остальное - дым, иллюзия, страхи провинциалов. Лови момент, пока он не утек сквозь пальцы, как это вино. Всё остальное - суета.
