ВЕЛИКИЙ ЗАМЫСЕЛ: ЭПОХА КРАСНОГО СОЛНЦА Книга 1: ЗЕРКАЛО ТИШИНЫ

ПРОЛОГ

Как часто бывает в конце долгой эпохи, казалось, что ничего особенного не происходит. Красное Солнце, которое лет за пятьсот до этого историки и поэты назвали бы «Великим» или «Несокрушимым», а теперь, с легкой иронией величали «почтенным стариком», совершало свой ежедневный путь над Империей. Оно уже не палило беспощадным золотом, а лило томный, медово-багряный свет, окутывавший все предметы дымкой легкой, почти элегической грусти. Но если бы кто-нибудь вздумал обозреть с небесной высоты эти обширные пространства, он поразился бы не красоте, а необъятности картины.

На Западе, у самого Края Известных Морей, лежали Провинции Узора - цветущий, но беспокойный край гор, виноградников и вольных торговых городов вроде Арамиса и Лиссы. Здесь правили скорее договоры и кошельки, чем императорские указы, а люди смотрели на восток, в сторону столицы, с привычной снисходительностью. Отсюда по Шелковому Тракту и Морю Осколков везли в столицу вина, шелка, книги и тонкие яды - как материальные, так и интеллектуальные.

Центр прорезала, словно позвоночник, великая река Эрида, неспешно катившая свои желтоватые воды от поросших лесом Синих Холмов на севере до плодородной Долины Чаши на юге. В самой ее сердцевине, на семи холмах, раскинулась Столица - просто Город для своих обитателей, Львиный Престол для картографов. Здесь, в мраморных дворцах Сенатской горы и в ветхих, почерневших от времени особняках Старого Города, билось - или делало вид, что бьется - сердце Империи. К северу от столицы лежали Серебряные Леса, а за ними - Галтария, суровый край озер, рудников и молчаливых, упрямых людей, главная кузница имперского оружия и солдат.

Но все взоры в тот год были обращены не на запад или север, а на Восток. За широкой, обмелевшей рекой Анкер, за линией полузаброшенных крепостей, известных как Волчьи Сторожа, начиналось Дикое Поле — бескрайняя степь, теряющаяся в мареве горизонтов. А еще дальше, в землях, которые на картах обозначали скупыми словами «Кочевья» и «Туманы», дремала сила, о которой в столице десятилетиями говорили с пренебрежительной усмешкой. Орды Хаана Уруга, объединившего под своим волчьим стягом дотоле враждовавшие племена скотоводов и конных лучников. Война, о которой давно и негромко говорили военные, в дипломатических депешах и в тревожных снах пограничных наместников, перестала быть призраком. Она стала реальностью, медленной и неотвратимой, как движение ледника. Она дышала с востока сухим ветром, пахнущим полынью и пылью копыт.

И вот в такое время, в конце лета, когда воздух в Столице был густ от зноя, цветения лип и запаха нагретого камня, высший свет, как это ни странно, меньше всего думал о востоке. Он жил своей обычной, бурной, сосредоточенной на себе жизнью.

В садах Дома Валерриев на Соколином холме - одном из семи, но самом тихом и патриархальном - княгиня Аэлина, вдова покойного генерала Ариона Валеррия, принимала вечерний воздух. Ее сыновья были налицо. Старший, князь Кассиан, только что вернулся из долгого путешествия по Западным Провинциям, где изучал не столько их нравы, сколько труды местных философов о природе власти. Младший, князь Элиан, горел желанием отправиться на восток, в действующую армию, и каждое утро с лихорадочной энергией фехтовал с тенью воображаемого кочевника. Дочь, княжна Лиана, в тишине вышивала у окна, и ее судьба, как тонкий шелк в пяльцах, уже ткалась в салонах ее матери и в кабинетах сенаторов. Аэлина, чей ум был острым, а сердце отягчено опытом, видела несоответствие между пышной, но пустой жизнью столицы и грозными вестями, которые ее муж еще успел ей рассказать о восточной тактике. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног старого порядка, и ее материнская тревога была тревогой целого сословия, стоящего на краю бездны, в которую оно отказывалось заглянуть.

Вечером того же дня в особняке Горринов в Портовом квартале, новом, выстроенном из светлого песчаника и стекла, давался один из тех знаменитых обедов, на которых за роскошным столом решались дела, менявшие курс кораблей и судьбы провинций. Хозяин, Торин Горрин (он настаивал, чтобы его звали просто «господин Горрин», без титулов), сам когда-то командовал кораблем, а теперь командовал флотилиями. Он говорил громко, ел с аппетитом и, между блюдами, заключал сделки. Его сила была не в родословной, а в деньгах, которые, как он любил говорить, «пахнут морем, а не плесенью архивов». Его сын, Финн, только что продемонстрировал почтеннейшей публике модель парового двигателя, вызвавшую восхищение и смутную тревогу. Дочь, Рианна, хозяйка дома после смерти матери, с холодноватой улыбкой наблюдала за гостями, мысленно оценивая их связи и слабости. Для Горринов надвигающаяся война была не угрозой, а проектом, гигантским предприятием с колоссальными расходами и еще более колоссальными потенциальными доходами. Их мир был миром расчетов, поставок, контрактов и той новой, железной логики, перед которой меркли старые понятия о доблести и чести.

А в Белом дворце на Сенатской горе в это самое время сенатор Алрик Квинтилий, тонкий и усталый человек с лицом придворного и душой игрока, обдумывал не войну и не торговлю, а сложнейшую партию на многодосковой игре имперской политики. Его кабинет был полон карт, но не географических, а генеалогических и финансовых. Война на востоке была для него лишь одной из многих фигур на доске — опасной, но и многообещающей. Она могла сокрушить старых врагов, вознести новых фаворитов и опустошить казну так, что только он, со своими связями, смог бы ее наполнить на выгодных условиях. Его жена, Валерия, в своих будуарах вела иную войну — войну репутаций, брачных союзов и светских влияний. Их сын, Марцелл, красивый, скучающий и циничный молодой человек, в тот вечер, пожав плечами на рассуждения отца о «бремени власти», отправился на ужин к Горринам — не для дел, а из любопытства к дочери хозяина, чей ум, как он слышал, был острее, чем у половины сенаторов.

Где-то на дальнем востоке, в пыльной, пропахшей конским потом и страхом крепости Волчьей Стражи, молодой офицер, не спавший третью ночь, всматривался в темноту степи, где то и дело вспыхивали и гасли далекие огни — костры невидимого, но бесчисленного врага. Он писал донесение, которое будет идти до столицы три недели и которое в Сенате назовут «паникерским».

А в Столице, в ту самую ночь, в маленькой каморке под крышей дома, где снимали комнаты бедные чиновники и отставные офицеры, бывший сержант Кай, ныне писатель ярлыков в канцелярии Портового управления, пил дешевое вино и слушал, как за стеной плачет ребенок. Он прошел две кампании на границе в молодости и знал, что значат те далекие огни в степи. Его война была давно позади, но сейчас, в тишине ночи, ему вдруг показалось, что он снова слышит отдаленный, чумной гул тысяч копыт — звук, от которого леденеет кровь в жилах. Он отложил перо, которым должен был выводить «№ п/п» и «Наименование товара», и долго смотрел в закопченное стекло окошка, за которым безмятежно мерцал багровый отсвет столичных фонарей.